RUDOLF-STEINER.RU

Библиотека
антропософского движения
   
Главная

Каталог ПCC Р. Штейнера (GA)

Взаимосвязь человека с элементарным миром GA_158

МИР   КАК   РЕЗУЛЬТАТ   УРАВНОВЕШЕННЫХ   ДЕЙСТВИЙ


  ЧЕТВЁРТЫЙ ДОКЛАД             Дорнах, 20 ноября 1914 г.


Благодаря нашим исследованиям нам уже должно быть понятно, что "за" или "под" физическим миром, находящимся перед нами, начинаются другие  миры. И сегодня, в качестве введения, мне хотелось бы   рассказать о некоторых особенностях этих духовных  миров, о которых мы уже частично знаем, к которым   хотелось бы кое-что добавить, а иное также оживить в  душе.


Вы знаете, что ближайший, граничащий с нашим  мир — это так называемый имагинативный мир. Этот  мир значительно подвижнее, чем наш физический мир. Наш физический мир представляет из себя мир чётких контуров, чётких очертаний, мир чётко очерченных предметов. Мир же, в который мы вступаем, когда разрываем покров, образуемый физическим миром, как бы текучий, подвижный. Мы знаем также, что по отношению к этому первому духовному миру начинает возникать чувство, ощущение, что мы находимся вне нашего физического тела. В тот момент, когда мы поднимаемся в этот духовный мир, мы получаем к этому физическому телу новое отношение, отношение, подобное тому, как мы, находясь в физическом теле, относимся к нашим глазам или к нашим ушам. Физическое тело действует по большей мере как бы в целом, как своего рода воспринимающий орган; однако мы вскоре замечаем, что когда мы начинаем ощущать это физическое тело как своего рода орган восприятия, дело, собственно, уже не в физическом теле; здесь речь надо вести об эфирном теле. Физическое тело составляет для нас как бы каркас, который удерживает эфирное тело. Мы глядим извне на наше эфирное тело, а также  ощущаем его, ощущаем как орган чувств, который воспринимает мир ткущих, парящих образов и звуков. Каково наше отношение к уху и глазу, таким же будет  наше отношение к эфирному телу, которое удерживается физическим телом.


Если мы теперь чувствуем себя находящимися вне нашего физического тела, то такое переживание подобно переживанию сновидческого состояния. Сновидческое состояние состоит в том, что духовно-душевное нашей человечности находится вне нашего физического и эфирного тел, однако при этом сновидческом состоянии наше сознание снижается, и мы не знаем о том, что, собственно, происходит с нами и вокруг нас. Таким образом, можно сказать, что здесь имеет место совсем иное отношение человека к своему физическому телу, нежели обычно. К нему человечество будет  приближаться всё больше и больше в ходе своей будущей эволюции, и духовная наука должна указывать на  это.


С самых разных точек зрения я подчёркивал, что  мы занимаемся сегодня духовной наукой не по какому-то своеволию, нет, этих занятий духовной наукой  требует от нас эволюция человечества, то, что подготавливается в нынешний момент эволюции человечества. Именно такое чувство самоотделённости, отделения своей человеческой сущности от своего физического тела будет всё больше и больше обнаруживаться в людях как неясное переживание, и в будущем это будет проявляться всё сильнее. Придёт время, когда у всё большего количества людей будет возникать ощущение: что же это такое, я чувствую себя так, как будто я расщепился, будто около меня присутствует некто второй. — И это ощущение, это чувство, которое возникает естественным образом, точно также как возникают голод, жажда и другие чувства, это чувство не должно остаться непонятым для современных людей и людей будущего. Оно станет понятно, если люди благодаря духовной науке сумеют понять, что же, в сущности, означает это расщепление. На это, по мере его наступления, особенно должны быть ориентированы педагогика, воспитание. Надо будет научиться с большим вниманием относиться к подобного рода переживаниям ребёнка, нежели это делалось до сих пор, когда эти переживания были редкостью.


Конечно, позднее, при нормальной здоровой жизни, будучи пригашены впечатлениями физическогомира, эти чувства и ощущения, охарактеризованные  мною, не будут проявляться слишком сильно в ближайшем будущем, однако в отдалённом будущем они станут всё сильнее и сильнее. Прежде всего они будут проявляться у детей в подростковом возрасте. Взрослые  будут слышать от детей нечто такое, что они должны  будут понимать, нечто такое, на что могут вообще не обратить внимания; однако это не следует упускать из  виду, так как это связано с глубочайшими тайнами  мировой эволюции.


Дети будут рассказывать: вот тут или там я видел  какое-то существо, оно сказало мне то-то и то-то, что я  должен сделать. — Материалистически настроенный  человек скажет: ты глупый мальчик, или глупая девочка, так не бывает. — Однако тот, кто хочет понимать  духовную науку, должен будет знать, что здесь речь  идёт об одном значительном явлении. Если ребёнок  скажет: я вижу здесь кого-то, он исчезает, но потом  приходит всё снова и снова; он говорит мне то-то и то-то, я не могу ослушаться его, — человек, который понимает духовную науку, будет знать, что здесь у ребёнка  возвещает о себе нечто такое, что всё яснее будет заявлять о себе в процессе человеческой эволюции. Что же  это такое, что возвещает о себе таким образом?


Мы поймём  это, если обратим внимание на два  основных переживания человека. Первое из них было  особенно важно в четвёртую послеатлантическую греко-римскую эпоху, а второе важно для нашей эпохи, в  которую оно, собственно, лишь постепенно подготавливается. В то время как первое основное переживание подошло к своему завершению в греко-римскую  эпоху, навстречу второму мы ещё медленно движемся. В жизни человека всегда играют роль переживания, ведущие своё происхождение от Люцифера или от Аримана. По отношению к основному переживанию четвёртого послеатлантического периода особую роль  играл Люцифер; в нашу эпоху роль играет Ариман,обусловливая основное переживание. Люцифер связан  с тем, что ещё не прояснилось в частностях, что непонятным, недифференцированным образом подступает к человеку. Иными словами, Люцифер связан с переживанием дыхательного процесса, с переживанием  вдоха и выдоха. Дыхание человека представляет из себя нечто такое, что должно совершенно определенным, закономерным образом соотноситься с его целостной организацией. В тот момент, когда дыхание каким-либо образом нарушается, дыхание превращается из того,чем оно обычно является, а, именно, из бессознательного процесса, на который не обращают внимания, в процесс осознанный, в более или менее сновидчески-сознательный процесс. Если же, говоря тривиально, процесс дыхания становится чересчур энергичным, если он предъявляет организму требования большие, чем этот организм может вынести, тогда Люцифер получает возможность с дыханием проникать в человеческий организм. Впрочем, не он сам это делает, а его свита, которая принадлежит ему.


Здесь я укажу на явление, которое известно каждому как переживания во сне. Это переживание во сне может усиливаться, становиться более жизненным. Сон  с кошмарами, когда человек из-за нарушенного дыхания получает такое сновидческое сознание, при котором могут примешиваться переживания духовного  мира, а также переживания страха, ужаса, что бывает  при снах с кошмарами — всё это имеет свой первоисточник в люциферическом  элементе мира. Всё, что от  обычного процесса дыхания переходит к удушью, к  чувству удушья, всё это связано с возможностью для  Люцифера вмешаться в этот процесс дыхания. Это  грубый процесс, где из-за недостаточности сознания Люцифер вмешивается в процесс дыхания и формирующим образом вступает в сновидческое сознание, что и  приводит к удушью. Это грубый процесс.


Но имеется также и более тонкое переживание; оно как бы утончает для нас это переживание удушья  и выявляет себя не так грубо, как физическое удушье. Обычно не замечают, что к переживаниям человека относится и такое "утончённое удушье". Однако всякий раз, когда к человеческой душе подступает то, что становится вопросом или приводит к сомнению по отношению к тому или иному в мире, тогда имеет место  утончённая форма переживания удушья. Можно было  бы сказать: когда мы должны задать вопрос, когда нас  побуждают к этому великие или малые загадки мира,тогда мы находимся в состоянии удушья, но не замечаем этого. — Каждое сомнение, каждый вопрос является  утончённым кошмаром, или утончённым сном с кошмарами.


Так переживание, которое встречается нам в грубой форме, преобразуется в более тонкое переживание, которое выступает более в душевной форме. Можно полагать, что наука когда-нибудь возьмётся за изучение связи процесса дыхания с процессом постановки  вопроса или ощущением сомнения в человеческой душе. Но в то же время всё то, что связано с вопросами, сомнением, всё то, что связано с нашей неудовлетворённостью, поскольку мир подступает к нам и требует ответа, или поскольку мы вынуждены дать ответ о нас самих — всё это связано с люциферическим.


Рассматривая вещи духовнонаучно, мы могли бы  сказать: всегда там, где ангел удушья угнетает нас в  кошмарных снах, или когда мы испытываем внутреннее принуждение, сопутствующее возникшему вопросу, испытываем боязнь — во всём этом мы имеем дело с усиленным, энергизированным процессом дыхания, с тем, что живёт в дыхании, но что должно быть ослаблено, для того чтобы жизнь протекала нормально, чтобы человеческая природа правильно, гармонично функционировала. Но что же происходит в том случае, когда процесс дыхания становится чересчур энергичным? Тогда эфирное тело и всё, что связано с эфирной природой человека, распространяется слишком далеко, слишком стремится к отделению; тогда здесь в физическом теле изживается то, что не может оставаться в пределах физического тела, что хотело бы растянуть его. Слишком пышное, слишком распространённое эфирное тело — вот что лежит в основе усиленного процесса дыхания; при этом люциферический элемент получает особые возможности, чтобы проявить себя.


Таким образом, можно сказать: люциферическое  может проскользнуть в человеческую природу, если эфирное тело расширено. — Можно также сказать: люциферическое имеет тенденцию к проявлению в таком эфирном теле, которое расширено по отношению к человеческой форме, то есть в таком эфирном теле, которое занимает больший объём, чем объём, заключённый в человеческой коже, которое больше по размеру. — Если представить художественную интерпретацию данного вопроса, можно было бы сказать: нормальное человеческое эфирное тело является скульптором, строителем человеческого облика, который предстаёт перед нами физически. Но если оно расширяется, если оно хочет занять больше места, выступить за пределы границ человеческой кожи, оно хочет тем самым создать иные формы. Оно в этом случае не может сохранить человеческой формы, оно повсюду стремится за пределы человеческой формы. — Эта проблема уже была разрешена в древности. Какая же форма  выступает наружу, когда расширившееся эфирное тело, подходящее уже не для человеческого существа, но для существа люциферического, какая же форма выявляется и предстаёт в облике перед человеческой душой? Что же выступает наружу? Это Сфинкс!


Здесь нам представляется особый случай глубже понять Сфинкс. Сфинкс — это то, что душит. Если  эфирное тело человека благодаря энергичному дыханию расширяется, то в душу погружается люциферическое существо. В этом эфирном теле живёт уже не человеческий облик, а облик люциферический, облик  Сфинкс. Сфинкс появляется как повергающая в сомнение, как мучающая вопросом. Таким образом, Сфинкс имеет особое отношение к процессу дыхания. Но, с другой стороны, мы знаем, что процесс дыхания имеет особое отношение к процессу кроветворения. Поэтому люциферическое живёт также и в крови, оно пульсирует и движется в крови. Окольным путём через дыхание люциферическое может проникнуть в кровь человека, и если слишком много энергии поступает в кровь, то люциферическое, Сфинкс, особенно усиливается.


Такое положение занимает человек по отношению к природе Сфинкс из-за того, что дыхательный процесс человека открыт для Космоса. Это переживание, в своём дыхании противостоять космической природе Сфинкс, это основное переживание особенно проявлялось в четвёртый послеатлантический греко-латинский  культурный период. И в мифе об Эдипе мы видим,  как человек противостоит Сфинкс, как Сфинкс приковывается к нему, чтобы мучить его вопросами. Человек и Сфинкс, или, мы могли бы также сказать, человек и люциферическое во Вселенной — вот на что следует указать как на основное переживание четвёртого  послеатлантического культурного периода. Если человек хотя бы немного нарушал свою нормальную жизнь на физическом плане, то он приходил в соприкосновение с природой Сфинкс. Тогда в его жизни на него наступал Люцифер, и он должен был справиться с Люцифером, со Сфинкс.


Иным является основное переживание пятой послеатлантической  культурной эпохи, нашей эпохи. Для нашего времени весьма характерно то, что эфирное тело не увеличено, не расширено, но сморщено. Оно не слишком велико, скорее оно слишком мало. Тенденция к уменьшению по мере продвижения эволюции вперёд будет усиливаться. Мы можем сказать: нормальный облик человека у греков таков, что эфирное тело слишком велико. Мы также можем сказать, что у современного человека эфирное тело стянуто, сморщено, стало слишком маленьким. — Чем дальше заходит человек на пути материалистического презрения к спиритуальности, тем больше сжимается и высыхает его  эфирное тело. Но поскольку целостная организация  физического тела человека зависит от того, правильно  ли оно в целом пронизано эфирным телом, Рис. 10то для физического тела всегда имеет место одна тенденция, а именно: если эфирное тело слишком стягивается, то  физическое тело начинает усыхать. Если бы оно усохло слишком сильно, то вместо обычных человеческих  ступней образовывались бы ороговевшие ступни. У  человека этого не происходит, но тенденция к этому  заложена в нём, и она основана на тенденции эфирного тела к усыханию, к развитию слишком слабых эфирных сил. В это высушенное эфирное тело может особенным образом вживаться Ариман, подобно тому как Люцифер вживается в расширенное эфирное тело. Ариман принимает облик, который обнаруживает ослабленность эфирного тела. Он развивает слишком  мало эфирных сил для того, чтобы иметь правильно сформированные ступни, и формирует вышеуказанные  ороговевшие ступни, козлиные копыта.


Мефистофель — это и есть Ариман; и не случайно  он имеет козлиные копыта, он имеет козлиные копыта  по той причине, на которую я указал. Мифы и легенды  исполнены глубокого значения; вот почему Мефистофель часто появляется с лошадиным копытом, то есть  со ступней, высохшей до состояния копыта. Когда Гёте полностью проникся идеей Мефистофеля, он не мог представить своего Мефисто в облике современного кавалера, ибо сущность этого Аримана-Мефисто составляло то, что он не имеет эфирных сил, достаточных  для того, чтобы полностью сформировать физический облик человека.


Но ещё одна особенность вызывается тем, что эфирное тело стянуто, беднее в отношении эфирных  сил, нежели обычно. Эта особенность станет нам понятна, если мы бросим взгляд на природу человека в целом. В некотором отношении мы даже физически являем собой двойственность. Обдумайте это, рассматривая себя как только физического человека. Ведь к  физическому человеку можно отнести и то, что как вдыхаемый воздух находится внутри нас. Этот втянутый воздух при первом же выдохе будет снова выдохнут наружу, так что "вдыхаемо-воздушный человек", который пронизывает нас, постоянно меняется. Вы не только то, что состоит из мускулов и костей, вы также и человек дыхания. Но этот последний постоянно изменяется, входит и выходит, идёт то туда, то сюда. И  человек дыхания, в свою очередь, связан с постоянно циркулирующей кровью.


Обособленно от этого человека дыхания находится в вас человек нервов — другой полюс, в котором циркулируют нервные флюиды; между человеком нервов  и человеком дыхания имеется лишь внешнее взаимодействие, внешнее соприкосновение. В то время как в  кровеносную систему могут благодаря дыханию иметь доступ только те силы, которые обладают люциферическими тенденциями, эфирные силы с мефистофельскими или ариманическими тенденциями имеют доступ только к нервной системе, но не к кровеносной системе. Ариману запрещено проникать в кровь, он может зато постоянно жить в нервах вплоть до их иссушения, истощения. К теплу крови он подступать не может. И если бы он захотел развить взаимосвязь с  природой человека, он должен был бы домогаться капельки крови, поскольку ему так трудно получить доступ к этой крови. Пропасть лежит между Мефистофелем и кровью. И если он хочет подступить к человеку, к тому, что живёт в человеке, если он хочет вступить в связь с человеком, то он должен стремиться овладеть  кровью, так как он уверен, что в крови живет человеческое начало. Он должен домогаться крови.


Видите ли, с этим связана мудрость легенды о Мефистофеле, что расписываться надо кровью. Фауст  вручает себя Мефистофелю и должен подписаться  кровью, так как Мефистофель домогается крови, поскольку ему закрыт доступ к ней. Подобно тому как  греческий человек противостоял Сфинкс, которая  жила в его дыхательной системе, человек пятого послеатлантического культурного периода противостоит  Мефистофелю, который живёт в нервных процессах,  который холоден и трезв; он страдает от отсутствия  крови, ему не хватает тепла крови. Поэтому он и становится язвительным насмешником, трезво-рассудочным  спутником  человека.


Как Эдип со Сфинкс, так человек пятой послеатлантической культурной эпохи должен справиться с Мефистофелем. Он противостоит Мефистофелю как какому-то второму существу. Грек противостоял Сфинкс из-за ставших слишком энергичными процессов кровообращения и дыхания; греку противостояло то, что входило в его природу с интенсивным дыханием. Современный человек со всем тем, что исходит из его  рассудка, из его отрезвлённости, противостоит тому, что  связано процессами, происходящими в нервах. Это  противостояние человека и мефистофельского начала  предчувствовалось в поэтической форме, я бы сказал, пророчески. Но это будет выявляться всё больше и больше как основное переживание по мере нашего продвижения вперёд в эволюции пятого послеатлантического периода. И то, о чём я рассказывал, что это будет выступать в детских переживаниях — это и будет таким мефистофельским переживанием.


В то время как греческий человек испытывал мучения от избытка вопросов, современный человек не очень мучается от вопросов, гораздо больше мучений  доставляет ему то, что он как бы околдован своими предрассудками, то, что около себя он имеет как бы второе тело, хранящее его предубеждения. Как это происходит?


Давайте рассмотрим эволюцию совершенно непредвзято. Сколь многие вещи в ходе пятой послеатлантической культуры перестали тепло и непосредственно затрагивать человека. Возьмите бесчисленные вопросы, подступающие к нам, если мы углубляемся в духовную науку. Все они для современного материалистически мыслящего человека вообще не существуют. Он не чувствует загадки Сфинкс, тогда как древний грек ещё живо ощущал её. Но современный человек  должен чувствовать иное. По его мнению, он всё очень  хорошо знает, он наблюдает за внешне-чувственным  миром, комбинирует наблюдения своим рассудком и сего помощью решает все загадки. Он не подозревает, насколько сильно он запутался в этой внешней фантасмагории. Но от этого его эфирное тело всё больше уплотняется, эфирное тело всё больше усыхает, и в конце концов это приводит к тому, что в существе современного человека как вторая природа укрепится в будущем мефистофельское начало. Всё, что развивается  как материалистические предрассудки, материалистическая ограниченность, будет укреплять мефистофельскую природу, и уже сейчас мы могли бы сказать: заглядывая в будущее, мы видим, что каждый будет рождаться со вторым человеком, который назовёт глупцами всех, кто говорит о духовном мире. Я, мол, знаю всё, я доверяю своему здравому смыслу. — Конечно,такой человек будет отрицать как загадку Сфинкс,так и загадку Мефистофеля, однако этот последний будет следовать за ним по пятам как второе существо.Оно будет сопутствовать человеку так, что тот будет чувствовать себя вынужденным мыслить материалистически, но мыслить не самостоятельно, а с помощью  этого второго существа, своего спутника.


Материалистический образ мыслей будет высушивать его эфирное тело, и в высушенном эфирном теле будет жить Мефистофель. Мы должны будем понять это, и человечество должно будет в будущем очень много давать ребёнку, воспитывая его, — это может происходить с помощью эвритмии или с помощью духовнонаучного образа мыслей, — давать то, благодаря чему эфирное тело будет оживляться, для того чтобы человек смог занять правильную позицию, чтобы он знал, что означает его спутник. Иначе он не поймет этого спутника, иначе он будет в связи с ним чувствовать себя околдованным, плененным. Также как грек должен был справиться со Сфинкс, так и современный человек должен справиться с Мефистофелем, с сатироподобным, фавноподобным обликом, который имеет козлиные или лошадиные ноги.


Можно сказать: каждая эпоха обобщает наиболее для неё характерное в основном мифе, в пралегенде.— И таким основным мифом, пралегендой для Греции был миф об Эдипе, а для нового времени — легенда о Мефистофеле. Только эти вещи следует действительно понимать, исходя при этом по возможности из самых основ.


Вы видите, что даже поэтическое творение, столкновение Фауста и Мефистофеля, становится основой для педагогики будущего. Прологом здесь является то, что народ или поэт предощущают спутника; заключительный акт будет состоять в том, что каждый человек будет иметь такого спутника, который не должен остаться неразъяснённым, и что этот спутник наиболее живо и сильно будет проявляться в детстве человека. И если взрослый воспитатель не сумеет занять правильную позицию по отношению к тому, что обнаружится у ребёнка, тогда человеческая природа будет испорчена  из-за непонимания, как противостоять чарам Мефистофеля.


Достойно внимания, что, исследуя литературные традиции легенд или сказок, мы повсюду обнаруживаем эти мотивы. Сказки и легенды, без должного понимания рассматриваемые современными учёными, обнаруживают в своей композиции или мефистофельские, ариманические мотивы, или мотивы люциферические, мотивы Сфинкс. Все сказки и легенды таковы, что их содержание может быть обобщённо пережито или как отношения человека и Сфинкс, или как отношения человека и Мефистофеля. В легендах и сказках мы обнаруживаем в более или менее скрытой форме или мотив вопроса, то есть мотив Сфинкс, мотив, когда кто-нибудь должен решить какой-то вопрос, ответить на какой-то вопрос, или мотив околдовывания, принуждённого зачарованного бытия — это мефистофельский, ариманический мотив. Ибо, говоря точнее, в чём состоит этот мефистофельский, этот ариманический мотив? Он состоит в том, что если мы имеем возле себя Аримана, мы постоянно находимся в опасности подпасть ему, перейти в его природу, потерять возможность оторваться от него. И можно сказать: Сфинкс человек ощущает как нечто внедрённое в него, раздирающее его; по отношению к мефистофельскому началу человек испытывает, что он вынужден погрузиться в это мефистофельское, подписать себя ему,подпасть ему.


У греков не было теологии в нашем современном смысле, и всё же по отношению к мудрости, природе и её явлениям они стояли ближе, чем современный человек. Без теологии приближались они к таинствам природы, и тогда в них возникал мучительный вопрос.


В своём процессе дыхания человек находится ближе к природе, нежели в своих нервных процессах. Поэтому грек в своём отношении к Сфинкс особенно живо ощущал, что он идёт навстречу мудрости. Иначе обстоит дело у современного человека. Возникло богословие. Человек уже не в непосредственном общении с природой полагает приблизиться к божественной мудрости мира, но он хочет изучать её, он хочет сблизиться с нею не с помощью процесса дыхания и кровообращения, а с помощью процессов нервной системы. Нервный процесс становится поиском мудрости, теологией. Но поскольку человек вовлекает свою мудрость в процессы нервной системы, приближается мефистофельское. И когда наступила пятая послеатлантическая эпоха, именно из-за этой вовлечённости поисков мудрости в процессы нервной системы развилось чувство, что Мефистофель следует по пятам за  человеком, сковывая его, чувство, что человек допустил его к себе.


Если освободить легенду о Фаусте от всех облепивших её наслоений, то мы будем иметь перед собой следующее: молодой богослов стремится к мудрости, его мучат сомнения, поэтому он вручает, подписывает  себя чёрту, Мефистофелю, и тем самым подпадает под  его влияние. Но подобно тому как грек должен был  одолеть Сфинкс, интенсивно вырабатывая человеческую "Я"-природу, подобно тому, как он должен был  одолеть Сфинкс, сформировав природу "Я", так должен и человек нашего времени справиться с Мефистофелем с помощью расширения этого "Я" и наполнения  его той мудростью, которая может быть достигнута  путём исследования духовного мира, благодаря познанию духовного мира, благодаря духовной науке.


Эдип был наиболее могущественным среди этих  победителей Сфинкс. Любой грек, если он всерьёз  относился к себе как к человеку, должен был в большей или меньшей степени стать победителем Сфинкс.Эдип являлся лишь наиболее типичным образом того, что должен был пережить каждый грек. Что же произошло? Эдип должен был победить то, что жило в  его дыхательном процессе и в процессе кровообращения. Человеку, живущему в этих процессах, он должен  был противопоставить человека с обеднёнными эфирными силами, живущего в процессах нервной системы.Благодаря чему он достигал этого? Благодаря тому, что  он вбирал в свою собственную природу силы, родственные процессам нервной системы, то есть силы мефистофельской природы; но он вбирал их здоровым образом, так что они не присутствовали рядом, не становились его спутником, но находились в нём самом; с помощью этих сил он мог справиться со Сфинкс.


Здесь мы видим, как Люцифер и Ариман, находясь в надлежащем месте, в том месте, куда они изначально были поставлены, действуют благоприятно, однако они приносят вред, находясь там, где они не должны находиться. Для грека природа Сфинкс была  такова, что он должен был преодолевать её, должен  был вытеснить её из себя. Когда он свергал ее в пропасть, когда находящееся снаружи эфирное тело могло войти в физическое тело, тогда он преодолевал  Сфинкс. Пропасть была не снаружи, пропастью было  его собственное физическое тело, в которое и следовало погрузить Сфинкс. Но для этого должен был усилиться другой полюс, полюс нервной системы, противоположный, исходящий от "Я" процесс, не внешнее,но внутреннее. Ариманическое принималось внутрь  человека и тем самым занимало надлежащее ему место.


Эдип был сыном Лая, которому было предсказано, что если у него будет ребёнок, то он принесёт несчастье своему роду. Поэтому он удалил мальчика,  который у него родился. Он проколол ему ступни: вот  почему мальчик получил имя Эдип, что значит хромоногий. Тут в драме Эдипа обнаруживают себя для нас  мефистофельские силы.


Я говорил, что если эти силы истощили эфирное  тело, то ступни не могут формироваться, они должны   сморщиваться, усыхать. У Эдипа это было сделано искусственно. Как известно, он был подвешен к дереву;  там нашёл его пастух и воспитал, а иначе он бы погиб.  По миру он ходил на искалеченных ногах. Это как бы  Мефистофель, обращенный ко благу. Здесь, находясь  на своём месте, он может интенсивно импульсировать  развитие "Я", а это означает решить задачи четвёртого  послеатлантического периода. Всё то, что сделало грека великим, благодаря чему он стал настоящим греком, то гармоническое созвучие между эфирным телом и телом физическим, которое всё ещё живо восхищает нас в великолепных греческих образах — от всего   этого отказывается Эдип, чтобы стать "личностью", чтобы стать примером человека, в котором "Я" стало сильным. Это "Я", переместившееся вверх к голове, стало  сильным, зато ноги ослабли.


Этому должен противостоять человек пятой послеатлантической эпохи. Подобно тому как Эдип, ради  противостояния Сфинкс, чтобы победить ее, должен  был принять Аримана, так человек пятого послеатлантического периода, то есть тот, кто противостоит Ариману-Мефистофелю, должен принять в себя Люцифера, должен вызвать процесс, обратный тому, что имело место у Эдипа. То, что как "Я" сосредоточено в голове, он должен направить вниз от головы, распространяя на всю оставшуюся природу человека. Поскольку "Я" изживает себя в процессах нервной деятельности, в нём сосредоточены философия, юриспруденция, медицина и, увы, даже богословие — как результаты процессов нервной деятельности. И вот возникает стремление выбросить всё это из головы и чувственно вникнуть в мировое целое.


А теперь возьмите Фауста со всем тем, чего он достиг своим "Я", как он хочет выбросить из головы  всё то, что Гёте резюмирует словами: "Я философию постиг, я стал юристом, стал врачом... Увы! с усердьем и с трудом и в богословье я проник". Всё это он старается выбросить из головы. И он это делает, предаваясь  той жизни, которая не связана с головой. Он является  как бы Эдипом наоборот, тем, кто принимает в себя  люциферическую природу.


Проследите, как Фауст делает всё, чтобы принять  в себя Люцифера, для того чтобы можно было бороться с находящимся около него Ариманом-Мефисто. Всё  это показывает нам, как поистине этот Фауст есть как  бы Эдип наоборот. В то время как всё то, что из-за  переориентированной природы Аримана совершается  в Эдипе и связано с Люцифером, всё то, что из-за переориентированной природы Люцифера происходит в  Фаусте, связано, в свою очередь, с Ариманом-Мефистофелем. Как Ариман-Мефисто живёт по большей части во внешнем мире, так Люцифер больше живёт внутри, в мире внутреннем. Все несчастья, которым подвергается Эдип из-за того, что вынужден проникнуться ариманической природой, носят характер внешних явлений. Не только на него самого, на весь род обрушивается злой рок. Но и поражающий его самого злой  рок носит характер внешних явлений. То, что он выкалывает себе глаза, ослепляет себя — это всё же внешнее событие. То, что чума поражает его родной город— тоже внешнее. А всё то, что происходит с Фаустом,  является внутренним душевным переживанием, является трагедией внутреннего мира человека, так что и  здесь Фауст также предстаёт как Эдип наоборот.


Если мы представим себе эти два образа, или, скорее, два двойных образа: Эдип и Сфинкс, Фауст и Мефистофель, то мы будем иметь прототипы эволюции  четвёртой и пятой послеатлантических эпох. Если когда-нибудь наступит время, когда в качестве истории  будут меньше заниматься тем, что является отображением внешних событий, а займутся тем, что переживает человек, тогда впервые увидят, насколько исполнены значения и важны эти основные переживания человека. Тогда впервые обратят внимание на то, что действительно живёт в поступательном эволюционном  процессе; как история от той внешней фантасмагории,   которая обычно выдаётся за историю, перейдёт к тому,  для чего внешние события, сколь значительны бы они  ни были, являются лишь внешним фантасмагорическим отображением.


Как, с одной стороны, "Я" должно было укрепить  себя, привлекая Аримана-Мефистофеля в Эдипа, в  грека, так, с другой стороны, в современном человеке  это "Я" становится слишком сильным. И современный   человек должен освободиться от этого "Я", углубляясь  в духовные события, углубляясь в то, что связано смиром, к которому это "Я" принадлежит, если оно  само осознает, что живёт не только в теле человека, но  является гражданином спиритуального мира. И в эту  эпоху живём мы. В то время как в четвёртую послеатлантическую эпоху человек должен был стремиться  всеми силами осознать это "Я" в физическом теле, так  в нашу пятую послеатлантическую эпоху он должен  работать над тем, чтобы осознать, что это "Я" принадлежит духовному миру. Распространение "Я"-сознания  в духовный мир — это и есть духовная наука. Вот почему эта духовная наука глубочайшим образом отвечает  высшим требованиям нашей пятой послеатлантической  эпохи.




Назад       Далее      

  Рейтинг SunHome.ru