RUDOLF-STEINER.RU

Библиотека
антропософского движения
   
Главная

Каталог ПCC Р. Штейнера (GA)

Историческая симптоматология GA_185

Лекция  2        Дорнах, 19 октября 1918 г.


Вчера я попытался набросать перед вами в общих чертах  картину  симптомов  нового  исторического  развития  человечества, включив под конец в этот комплекс симптомов (мы представили лишь его общий обзор, не останавливаясь на значении всех симптомов, — мы сделаем это позже) странное явление правящего в начале XVII века в Англии Иакова I. Этот загадочный образ обнаруживается приблизительно в середине того периода времени, который длится от начала пятого послеатлантического периода времени и до важного, решающего XIX века. В мою задачу еще не входит — позже может произойдет и это — говорить о тайнах, связанных с личностью Иакова I. Но сегодня я должен указать на то, насколько странно стоит в новой истории — опять-таки симптоматически странно — этот Иаков I. Можно сказать, что этот человек во всех смыслах противоречив, как я дважды попытался показать вчера. В зависимости от того, как на это посмотреть, о нем можно сказать как наилучшее, так и наихудшее.


Но прежде всего об Иакове I можно сказать, что в тех условиях, в каких он появляется, в условиях, образовавшихся из тех предпосылок, которые я вам изложил, в условиях, когда активно развивается государственная идея, выросшая из национального импульса, на почве, на которой развивается то, что мы назвали либеральным началом (т. е. склонный к либерализму, стремящийся к нему парламентаризм), — на этой почве Иаков I появляется как выкорчеванное растение, как существо, не связанное толком с этой почвой. Если мы взглянем, с точки зрения рождения души сознательной, несколько глубже на то, что характеризует всю пятую послеатлантическую эпоху, — то личность этого Иакова I несколько проясняется: тогда видишь, что это такое лицо, которое несет в себе радикальное противоречие, так легко возникающее в  людях, принадлежащих эпохе души сознательной. В этом периоде эпохи души сознательной личность человека теряет ту цену, которую она имела прежде как раз благодаря силе инстинктов: тогда она, собственно, не была развита до высоты самосознающего существа. Человеческая личность проявлялась в прежние эпохи, хотелось бы сказать, со стихийной силой душевности, — поймите правильно высказываемое мной: с животной силой, лишь принявшей отдельные черты человечности. Личность, еще не родившаяся из лона групповой душевности, еще не вполне родившаяся из неё, проявлялась инстинктивно; теперь же ей предстояла эмансипация, она должна была опереться на самое себя. При этом для личности возникает очень странное противоречие. С одной стороны, все то, что для индивидуально личного изживания существовало раньше, теперь как бы отбрасывается, инстинкты ослабевают, и во внутреннем души понемногу должен образоваться центр личного начала. Душа должна пробиться к исполненной внутреннего содержания силе.


Существовавшие противоречия вы, прежде всего, увидите из того, что я говорил вчера. В прежние, эпохи, когда личность еще не была рождена как самосознающая, людьми что-то создавалось, в развитие культуры вводились продуктивные силы; теперь это прекращается, душа становится стерильной. И все же она как бы стягивается к центру в человеке, ибо в том и состоит личное как таковое, что душа опирается на самое себя, собираясь в центр человеческого существа. Так что такие выдающиеся лица как Август, Юлий Цезарь, Перикл, жившие в древности (мы могли бы привести еще целый ряд других), больше не появятся. Стихийное начало личности теряет цену, и всплывает то, что позже именует себя демократическим духом, который нивелирует личность, который все делает одинаковым. Но как раз в этой нивелировке личность стремится к проявлению. Радикальное противоречие!


Каждый поставлен своей кармой на какой-нибудь пост. Иаков I стоял как раз на посту правителя. Конечно, во времена владык Персии, во времена монгольских ханов и даже еще в то время, когда папа возложил корону св. Стефана на голову мадьяра Иштвана (Стефана) I  [18], — личность человека в определенной ситуации еще что-то значила, она могла рассматривать себя как бы принадлежащей данной ситуации. В этом отношении Иаков I во всей ситуации, также и в ситуации правителя, в которой он находился, был подобен человеку, облачение которого ему совсем не подходит. Можно действительно сказать, что Иаков I во всех отношениях в его жизненных ситуациях был как раз в положении человека, одеяние которого ему совершенно не впору. Будучи ребенком, он получил кальвинистское воспитание, позже он перешел в англиканскую Церковь, но, в сущности говоря, кальвинизм был ему так же безразличен, как и англиканская Церковь. Во внутреннем его души все это являлось лишь одеянием, которое ему было не впору. В наступавшей эпохе парламентарного либерализма, который уже некоторое время господствовал в стране, он был призван к владычеству. Он был очень умен и находчив в разговорах с людьми, но, собственно, никто не понимал, чего он хотел, потому что все другие хотели чего-то другого. Он был выходцем из католической семьи, из дома Стюартов. Но когда он в Англии взошел на трон, то сами католики раньше всех заметили, что от него, собственно, им нечего ожидать. Потому и возник этот странный план (в 1605 году, не так ли), заговор выросших в католицизме людей. Под лондонский парламент должно было быть подложено достаточное количество пороха, и в нужный момент все члены парламента должны были взлететь на воздух. Это был известный "пороховой заговор". Затея не удалась только потому, что один из католиков, знавший об этом, предал заговор; в противном случае судьба Иакова I  была бы такой, что в определенный момент он взлетел бы на  воздух со всем своим парламентом. Он был чужд всему окружающему, потому что был личностью, а личность имеет в себе нечто уникальное, нечто "в изолированности задуманное", на самое себя поставленное.


В век господства личности каждый хочет быть личностью; это радикальное противоречие, возникающее в век господства личности. Этого мы не должны забывать. В век господства личности не бывает так, чтобы, например, отвергалась идея короля как таковая или идея папы как таковая. Дело не в том, чтобы не было никакого папы или никакого короля; но если уж существует папа или король — каждый хотел бы быть папой и королем; тогда одновременно были бы исполнены идеи папства, королевства и демократии! Все эти вещи бросаются в глаза, когда — но именно симптоматически — обращаешь внимание на своеобразную личность Иакова I, ибо он был полностью человеком Нового времени, а потому был включен в это Новое время со всеми противоречиями, присущими его личности. Неправы были те, которые его характеризовали в первом облике, как я это изложил вчера; неправы были и те, которые его характеризовали во втором облике; неправы и его собственные, характеризующие его книги, потому что и написанное им самим не упрощает нам путь к его душе. Итак, если его не рассматривать эзотерически, он предстает в начале XVII столетия как великая загадка, причем на посту, который самым радикальным образом обнаруживает появление импульсов Нового времени.


Вспомним о сказанном вчера, — о том, как, собственно, возникли эти явления на западе Европы. Я говорил о разделении, происшедшем между английской и французской сущностью. Это разделение наступает начиная с XV века; поворотным пунктом является выступление в 1429 году Орлеанской Девы. Мы видим дальнейшее развитие возникшей ситуации. Мы видим, как в Англии наступает эмансипация личности и стремление вывести эту личность во внешний мир; как эмансипация личности наступает во Франции (в обеих странах, являясь порождением национальной идеи) вместе с тенденцией по возможности захватить внутреннее существо человека и поставить его на самого себя. Во всем этом в начале XVII века стоит человек, который оказывается представителем всех противоречий личности — Иаков I. Характеризуя симптомы, никогда нельзя стремиться к педантической законченности, но надо всегда оставлять какой-то остаток неразрешенным, иначе не продвинешься дальше. Таким образом, Иакова I я представляю вам не как красивую законченную картинку, но так, что вам придется несколько задуматься, а может быть, и поломать голову над загадкой.


Между сущностью Англии и сущностью Франции все больше и больше сказывается глубокое различие. Как раз во французской сущности на почве национального начала из путаницы Тридцатилетней войны развивается то, что можно обозначить как укрепление государственной идеи. Изучить это укрепление государственной идеи можно только на примере (правда, на примере особом) возникновения и достижения блестящих успехов, а затем опять-таки нисхождения французского национального государства, на Людовике XIV и т. д. Мы видим, как в лоне этого национального государства развиваются зачатки той дальнейшей эмансипации личности, которая наступает с Французской революцией[*Французская революция: 1789 год].


Французская революция выносит на поверхность три, можно сказать, самых справедливых импульса человеческой жизни: начало братства, начало свободы и начало равенства. Однажды я уже показал, насколько противоречиво по отношению к собственному развитию человечества выступает во Французской революции эта троичность: братство, свобода, равенство. Считаясь с человеческим развитием, нельзя говорить об этой троичности братства, свободы и равенства без того, чтобы так или иначе не затронуть трехчленность самой природы человека. В отношении телесной жизни людей в эпоху души сознательной человечество должно постепенно подняться  до осуществления братского элемента. Было бы, действительно, несказанным несчастьем и возвращением назад в прошлое эволюции, если бы к концу пятого послеатлантического периода времени, т. е. эпохи души сознательной, среди людей в какой-то степени не образовалось бы братство. Но братство можно правильно понять только тогда, когда применишь его к сожительству людей в их общей телесной жизни, в физическом бытии. Когда же подымаешься к душевному началу, тогда можно говорить о свободе. Невозможно выбраться из заблуждений, если считать, что свободу можно как-то реализовать во внешней телесной совместной жизни людей: свобода может быть реализована в общении душ. Нельзя принимать человека за хаотическую мешанину, а затем говорить о братстве, свободе и равенстве, но надо знать, что единый человек расчленяется на тело, душу и дух, и надо знать, что к свободе люди приходят только тогда, когда они хотят быть свободными в душе. Равными же люди могут быть только в отношении их духа. Дух, который охватывает нас спиритуально, для всех один и тот же. Стремление к нему сказывается в том, что в пятую эпоху душа сознательная стремится к Самодуху. И в отношении духа, к которому стремится душа, все люди равны, — совсем так, как, в связи с этим равенством в духе, говорит народная пословица: перед смертью все равны! Если же не расчленять на три различных душевных звена братство, свободу и равенство, а делать из них полную мешанину и просто говорить: люди должны жить на Земле в братстве, свободе и равенстве, то это приводит только к путанице.


Как же выступает нам навстречу — рассмотренная симптоматически — Французская революция? Французская революция чрезвычайно интересна именно при симптоматическом рассмотрении. Она являет собой то, что посредством духовного развития человечества постепенно должно будет достигнуто в эпоху души сознательной, от 1413 до 3573 года, то есть в течение 2160 лет (смысл этот выражен в лозунгах и отнесен  к единому, недифференцированному человеку). Это — задание данного периода времени, в нем должно быть приобретено братство для тел, свобода для душ и равенство для духов. Но это внутреннее, душевное пятой послеатлантической эпохи выступает во Французской революции вне понимания этого факта, мятежно, путано, в шаблонных словах. Непонятой предстает душа пятой послеатлантической эпохи в этих трех словах; они произнесены, но душа еще не может облечься во внешнее социальное тело, что ведет, в сущности, от беспорядка к беспорядку. Внешнее социальное тело еще не может сформироваться, но предстает как чрезвычайно значительное требование души. Хотелось бы сказать: все внутреннее, чем должна обладать эта пятая послеатлантическая эпоха, предстает непонятым и не имеющим внешности. Но как раз здесь симптоматически выступает нечто крайне значительное.


Видите ли, когда то, что должно быть растянуто на весь последующий период времени, почти мятежно выступает уже в самом его начале, этим оно нарушает то равновесие, в котором должно развиваться человечество, и отделяется от сил, присущих людям благодаря их исконной связи с иерархиями. Коромысло весов испытывает сильный крен. Благодаря Французской революции люциферически-ариманическое начало односторонне и сильно перетянуло чашу весов, перетянуло главным образом люциферической силой. Это явление вызывает ответный удар. Говоря так, говоришь, я бы хотел сказать, уже более чем образно, говоришь имагинативно... Но вы не должны сейчас слишком фиксироваться на словах и прежде всего, не должны все это понимать дословно: в том, что выступает во Французской революции, душа пятой послеатлантической эпохи явлена без социального тела, без телесности. Это выступающее абстрактно, только душевно стремится к телесности; но достижение этой цели возможно лишь в течение тысячелетий — по крайней мере, многих столетий. Но тем, что чаша весов развития человечества перетянута, вызывается противоположное действие. Что же происходит? — Крайность в другую сторону! Во Французской революции все происходит мятежно, все противоречит ритму людского развития. Перетянутость в другую сторону, не к средоточию равновесия, а в сторону ариманически-люциферического начала, вызывает то, что теперь опять все полностью отвечает человеческому ритму, безличному требованию личности. Наполеону предоставляется такое тело, которое полностью построено в соответствии с ритмом человеческой личности, — но теперь с уклоном в эту другую сторону: подготовка (я это уже упоминал прежде) к власти как таковой — семь лет; четырнадцать лет блеска, беспокойства Европы, восхождения; семь лет нисхождения, из которых лишь первый год использован им для того, чтобы еще раз потревожить Европу, — и все строго протекает в ритме: семь плюс дважды семь, плюс еще раз семь. Все протекает строго в ритме семеричности лет! Четырежды семь лет, протекающих ритмически.


Я действительно приложил немало труда (многие знают об этом из моих указаний, сделанных по данному поводу), чтобы найти душу Наполеона. Вы знаете, средствами духовной науки такие изучения душ могут быть проведены самым различным образом. Вспомните, как разыскивалась душа Новалиса [19]  в ее прежних воплощениях. Я действительно дал себе труд искать душу Наполеона, например, в ее дальнейшем странствовании после смерти Наполеона, — я ее не могу найти, и я не думаю также, чтобы когда-нибудь я смог ее найти, потому что ее, по-видимому, вообще нет. И это и является, пожалуй, загадкой этой наполеоновской жизни, идущей как часы и даже протекающей в ритме семилетий, и которая лучше всего может быть понята, когда ее рассматриваешь как полную противоположность такой жизни, как жизнь Иакова I, или когда ее рассматриваешь также как противоположность  всей абстракции Французской революции. Революция — полностью душа без тела, Наполеон — полностью тело без души, — но тело, как бы сколоченное из всех противоречий времени. В этом удивительном сочетании — революция и Наполеон — таится одна из величайших загадок в смысле симптомов развития Нового времени. Дело обстоит так, как если бы определенная душа, ища возможности воплощения в мире, появилась бестелесно и буйствовала среди революционеров XVIII века, но не находила бы никакого подходящего тела, — а внешне к ней бы приблизилось определенное тело, которое опять-таки не могло найти никакой души: Наполеон. В этих явлениях, мои дорогие друзья, присутствует нечто большее, чем претендующие на остроумие намеки или описания: в этих явлениях заключены значительные импульсы исторического становления. Но, конечно, эти вещи должны рассматриваться в их иносказательности. Здесь, среди вас, я говорю в формах духовнонаучного исследования. Но, само собой разумеется, то, что я вам изложил теперь, можно — несколько иначе подбирая слова — вообще высказывать повсюду.


А теперь, пытаясь проследить дальше симптомы истории Нового времени, мы видим сравнительно спокойное, действительно гармоничное, последовательное развитие английского начала. В течение XIX столетия, вплоть до его конца, это английское начало развивается довольно равномерно, я бы сказал, спокойно формируя как раз идеал либерализма. Французское начало развивается несколько мятежней; прослеживая события французской истории XIX века, собственно, не знаешь толком: каким образом могло последующее присоединиться к предыдущему? Для этого, можно сказать, нет мотивировки. Это основная черта в истории развития Франции XIX века: немотивированность. Это не порицание, я говорю вне всякой симпатии и антипатии, — это не порицание, а только характеристика.


Невозможно рассматривать всю эту ткань симптомов новой истории, не обращая внимание на то, что во всем том,  что разыгрывается, скорее, внешне (или также душевно-внутренне, но все же в определенном смысле внешне, как я это показал вчера), — что во всем этом опять-таки деятельно нечто другое. Это я хочу описать вам следующим образом. В определенном отношении приближение эпохи души сознательной ощущается уже до начала этого пятого послеатлантического периода. Это ощущается некоторыми натурами как бы в своего рода предвосхищении. И они, собственно, ощущают характер этого приближающегося; они ощущают: наступает время, когда личность должна эмансипироваться, — время, которое сначала будет несколько непродуктивным, ничего не сможет создать из самого себя; именно в смысле духовной продуктивности, которая должна перейти в социальную и в историческую жизнь, оно должно будет жить тем, что черпается из уже существующего старого.


Это, мои дорогие друзья, и является более глубоким импульсом крестовых походов, предшествовавших эпохе сознательного. Зачем стремятся люди туда, на Восток? Зачем стремятся они туда к святому гробу? Потому что они не могут и не хотят стремиться к новой миссии, к новой, изначально специфической идее эпохи души сознательной. Они стремятся обрести уже существующее древнее, в его истинном облике, даже в его истинной субстанции, — стремятся туда, в Иерусалим, чтобы найти это древнее и внести его в развитие иным образом, чем это сделал Рим! — С крестовыми походами предчувствуешь приближение эпохи души сознательной с присущей ей поначалу непродуктивностью. А в связи с крестовыми походами возникает и орден тамплиеров, о котором я упоминал вчера и который разорил и уничтожил король Филипп Красивый. С орденом тамплиеров в Европу проникают тайны Востока, которые прививаются европейской культуре. Хотя Филипп, французский король, и смог казнить рыцарей ордена тамплиеров, смог конфисковать их деньги, — я это уже описывал раньше с другой точки зрения, — но через бесчисленные каналы импульсы  тамплиеров влились в европейскую жизнь, продолжая здесь действовать, через многие оккультные ложи пробиваясь дальше и в экзотерическую жизнь; по существу, их действие сказывалось в том, что постепенно они образовывали оппозицию против Рима. На одной стороне остался Рим, сначала один, затем связанный с иезуитизмом; на другой же стороне собралось все то, что, будучи глубоко связанным с христианским элементом, было радикально чуждо Риму, что должно было стать Риму в оппозицию и что ощущалось и ощущается Римом как оппозиция.


Какой же, собственно, более глубокий импульс исходил из того факта, что против того, что шло из Рима, против этого суггестивного универсального импульса, каким я его охарактеризовал вчера, были приняты восточно-гностические учения и воззрения, символы и культы, которые прививались европейскому существу? Рассмотрим, что это такое, и тогда оно сможет подвести нас к сущности этого импульса.


Приближалось время души сознательной. В своем противостоянии душе сознательной Рим хотел сохранить — и сохраняет ее вплоть до наших дней — культуру суггестивизма, — ту суггестивную культуру, которая способна удержать людей от их перехода в состояние души сознательной, которая способна удержать их в рамках души рассудочной, или души ощущающей. В этом и состоит сущность борьбы, которую ведет Рим против хода мирового развития: он, этот Рим, упорно хочет удержать нечто, что годится лишь для души рассудочной, или души чувствующей, — в то время как человечество хочет продвинуться в своем развитии к душе сознательной.


Но, с другой стороны, продвижением к душе сознательной человечество действительно вводит себя в неуютное состояние "не по себе", неудобство которого ощущалось большинством людей в первые столетия эпохи души сознательной, ощущается и доныне. Человек, не правда ли, должен укрепиться в самом себе, должен эмансипироваться как личность. Этого требует от него эпоха души сознательной. Он должен отбросить все старые опоры. Он не должен больше поддаваться внушению, диктующему ему содержание его веры; он должен самостоятельном вырабатывать то, во что он может верить. И это ощущалось, особенно когда наступила эпоха души сознательной, как опасность для человека. Инстинктивно ощущалось: человек теряет свой старый центр тяжести; он должен искать новый. С другой же стороны, возникал вопрос: если ничего не делать, то что тогда может произойти? — Одно, что могло бы произойти, это то, чтобы просто предоставить человеку плыть в открытое море исканий души сознательной, как бы предоставить его тому, что заложено в самих свободных импульсах идущей вперед культуры. Другое, что могло бы произойти, если человека предоставить таким образом на волю волн, это достижение Римом еще большего значения, большего влияния, которое в случае удачи сможет отвлечь человека от стремления к душе сознательной и удержать его в душе рассудочной, или душе чувствующей: этим было бы достигнуто то, что человек не поднялся бы к душе сознательной, не достиг бы и Самодуха, что человек потерял бы свое будущее развитие. Это было бы только одним из видов утраты будущего развития.


Третья возможность — еще более радикальная: она состоит в том, чтобы человек не подпал этим, подобным качанию маятника, колебаниям между стремлением к душе сознательной и стремлением, возлагаемым на него Римом, — таковые в нем пытаются совсем уничтожить. Чтобы вывести человека из такого колебания, его стремление убивается полностью, еще радикальнее, чем это делает Рим. Это достигается тем, что к деятельности привлекается старое начало, чем обессиливаются как раз импульсы, которые двигают развитие вперед. Такое начало было принесено с Востока — правда, сначала еще эзотерически посвященными тамплиерами и с другим намерением. Но когда было сломлено их стремление, когда с орденом тамплиеров обошлись так, как  с ним обошелся французский король Филипп Красивый, то принесенное из Азии в культуру сохранилось. Но сперва этому началу, присутствующему в историческом мире, а не в отдельных личностях, была нанесена травма. Как я уже сказал, принесенное тамплиерами просочилось через многие каналы, но в значительной степени лишенное собственно спиритуального содержания. Что же это было? По существу, это было содержание третьей послеатлантической эпохи. Католицизм нес содержание четвертой. И то, из чего был выжат дух, подобно соку из лимона, что передавалось дальше как экзотерическое масонство, как шотландские, Йоркские и другие ложи, то, что охватил ложный эзотеризм говорящего по-английски народа, — это — выжатый лимон, который поэтому, после того как он был выжат, содержит в себе тайны третьего послеатлантического, египетско-халдейского периода и теперь применяется, чтобы излить определенные импульсы в жизнь души сознательной.


Здесь даже возникает нечто, что действительно — но словно в самом злом смысле — сходно с тем развитием, которому надлежит совершиться. Ибо вспомните то, что я вам однажды уже изложил. Я вам говорил о развитии на протяжении семи периодов времени (см. рисунок).


Рис.5


Здесь в начале мы видим атлантическую катастрофу; затем следуют первая послеотлантическая эпоха, потом вторая, третья, четвертая, пятая, шестая, седьмая.[ 20 ] Развитие происходит таким образом, что четвертый период предстает один, сам по себе, образуя середину. То, что было характерно в третьем периоде, вновь проступает в пятом, но только на высшей ступени; что было характерно во втором, проступает — опять-таки на высшей ступени — в шестом; что было в первом, праиндийском, опять появится в седьмом. Происходит, действительно, некое "эхо развития". Вспомните, что я уже указывал на то, что существуют отдельные умы, которые осознают такие отклики, такие повторения времен. Таков, например, Кеплер [* Иоанн Кеплер (1571 — 1630), один из основателей новой астрономии], когда он пытался в пятом послеатлантическом периоде в своих трех законах объяснить на свой лад гармонию космоса, говоря: "Я приношу сюда золотые сосуды Египта" и т. д.; осознается то, что в человечестве этого пятого послеатлантического периода воскресает содержание третьего послеатлантического периода. Когда заимствуют эзотеризм, культы египетско-халдейской эпохи, в мире возникает нечто аналогичное.


Но то, что таким образом переносишь, можно использовать для того, чтобы теперь не только отнимать суггестивной силой самостоятельность души сознательной, но вообще парализовать, останавливать силы ее собственного развития. Такого усыпления души сознательной, которая должна созревать в современную эпоху, уже часто удавалось достичь работающим в этом направлении. Это им уже часто удавалось!


Рим, мои дорогие друзья, — я говорю теперь образно, — Рим нуждается в каждении ладаном, которым он наполовину усыпляет людей, погружая их в сновидения. То же движение, которое я имею в виду, полностью усыпляет людей, то есть их душу сознательную. И это просочилось также и исторически в развитие нового человечества. Таким образом, с одной стороны, перед вами образование того, что мятежно выступает в братстве, свободе и равенстве, с другой же стороны, налицо и тот импульс, который мешает людям пятой послеатлантической эпохи ясно понять, каким образом братство, свобода и равенство должны вступить в человечество и охватить его. Потому что понять это возможно людям только в том случае, когда они в состоянии применить силы души сознательной для правильного самопознания, когда люди пробуждаются в душе сознательной. Пробуждаясь в душе сознательной, люди, прежде всего, чувствуют себя в теле, в душе и в духе, а как раз это и должно усыпляться упомянутыми стремлениями. Таким образом, в новой истории перед нами налицо два течения: с одной стороны — стремление (т. к. импульс души сознательной все же существует) к хаотическому переживанию братства, свободы и равенства; с другой — стремление различных орденов не допустить людей к пробуждению в душе сознательной, чтобы такое пробуждение в душе сознательной отдельные индивидуальности смогли использовать только для себя. Эти оба течения переплетаются во всем развитии исторической жизни Нового времени.


Но вот при переходе Нового времени в XVIII столетие и в начало XIX подготавливается следующее. Сначала, приблизительно до половины XIX века, сильно действует толчок к эмансипации личности, которая под влиянием различных описанных мной стремлений совершается не закономерно, но в приливах и отливах. На национальной почве, а также благодаря другим импульсам, которые я вам описал в их значении для западной Европы, мы видим развитие в сторону эмансипации личности, в сторону освобождения от национального во имя общечеловеческого. Это явление, однако, не может развиваться самостоятельно из-за постоянного противодействия со стороны тех орденов, которые невероятно сильно, особенно в Англии, отравляют всю внешнюю жизнь, — гораздо сильнее, чем это себе представляет внешний мир. Оно не может развиться. В результате мы видим выступление таких примечательных людей, как Ричард Кобден, как Джон Брайт [21], которые, с одной стороны, действительно охвачены импульсом эмансипации личности, преодоления силой личности национального элемента по всей Земле, — которые заходят так далеко, что уже затрагивают нечто, что могло бы иметь величайшее политическое значение, если бы оно решилось вступить в новое историческое развитие, — но вступить разными способами, в различных областях, — потому что, естественно, эти люди разработали только для своей области этот принцип невмешательства в чужие дела со стороны государства этих островов, основной принцип либерализма. Это было нечто очень значительное, но оно было в самом начале полностью обессилено другим стремлением, которое исходило из импульса третьей послеатлантической эпохи. Итак, с середины XIX века мы видим возникновение на Западе того, что обычно называют либерализмом, либеральной настроенностью. Называют это и свободомыслием, — как уж кому нравится... Но вы знаете, я здесь имею в виду то воззрение, которое в политической области особенно отчетливо проступило в XVIII столетии как политическое просвещение, а в XIX, в последней трети которого оно понемногу иссякло и вымерло, — как определенное политическое стремление, которое называли либеральным. 


То, что в шестидесятых годах, например, еще выступало как либеральный элемент, в действительной жизни постепенно совсем отступило на задний план. Но взамен туда вступило нечто другое. Здесь мы приближаемся к значительным симптомам новой исторической жизни. Что должно было произойти, мои дорогие друзья? В течение некоторого времени, не правда ли, толчок души сознательной был таков, что он выбросил вверх определенную волну — волну либерального начала (см. рисунок, красное).


Рис. 6


Но то, что бьет в одну сторону, бьет затем в другую (голубое); здесь перед нами толчок в обратную сторону. Это будет противодействие либерализму (стрелка вниз). Представим себе хорошо это явление. Либерализм возник потому, что люди, бывшие его представителями, я бы сказал, хорошо охватили себя внутренне, хорошо взяли себя в руки, борясь с тенетами чисто земного начала, как я это вам охарактеризовал. Они высвободились, не поддались, выражаясь обыденно, захвату со стороны; они были исполнены идеями общечеловеческого порядка. Но другое все-таки тоже существовало, действовало в становлении Нового времени, и понемногу перетянуло к себе эти слишком слабые так называемые либеральные идеи. И уже в середине XIX века на политическом небосклоне обнаружилась, собственно, вся безнадежность либеральных идей, потому что позднейшие представители этих либеральных идей все же выглядят инвалидами политического мышления. Либеральные партии дальнейшего времени лишь ковыляли, прихрамывая, за прошлым, потому что с середины XIX века постепенно созревал плод того, что исходило из упомянутых орденов и тайных обществ Запада — усыпление, убаюкивание души сознательной как таковой. В таком состоянии душевное и духовное больше не деятельны, тогда действует сначала лишь то, что налично во внешнем чувственно-физическом мире. И это выступило в новейшем времени (начиная с середины XIX века) в облике сознательного социализма, принявшего всевозможные формы.


Этот выступивший теперь социализм может быть постигнут только духовно. И никогда — псевдодухом, прикрытым маской духовности, никогда — голой культурой рассудка! С такой мертвой наукой сначала боролся Лассаль, но Маркс и Энгельс ее разработали, эту мертвую науку [22]. Так, в этом социализме, который будучи теорией, старается стать практичным, но который на практике ничего толкового не достиг, потому что он всегда оставался теорией, — в этом социализме выработался один из значительнейших симптомов новейшего исторического развития человечества. Нам все-таки необходимо задержаться на рассмотрении нескольких характерных черт этого социализма.


Социализм новейшего времени характеризуют три определенных убеждения, лучше сказать — три "части" убеждений. Во-первых, он покоится на материалистическом понимании истории, во-вторых — на представлении о "прибавочной стоимости" в экономической, народно-хозяйственной жизни, и в-третьих, на теории классовой борьбы. В основном это то, в чем убеждены сегодня на земном шаре миллионы людей и что охватывается этими тремя концепциями:  теория классовой борьбы, экономическое учение о возникновении прибавочной стоимости, материалистическое толкование истории. Чтобы хорошо понять симптомы, которые я здесь имею в виду и которые нам необходимы как фундамент для того, что мы будем строить завтра, попытаемся прежде всего уяснить себе: что такое материалистическое понимание истории? Материалистическое понимание истории предполагает, что все, что происходит в течение развития человечества, совершается только из внешних, чисто материальных импульсов. Люди должны есть, должны пить, люди должны доставать себе откуда-то необходимые для них еду и питье. Они, значит, должны торговать и сотрудничать, должны производить то, что сама природа не производит. Но это как раз то, что вообще создается человеческим развитием. Если в какой-то момент появляется Лессинг (я хочу взять знакомое имя), почему он появляется таким, каким он появляется в XVIII столетии? — Обратим внимание на то, что в XVIII столетии (это началось уже в XVI, но особенно проявилось в XVIII благодаря введению механического ткацкого станка, соответствующих машин и т. д.) начинается сильное разделение между городскими обывателями и возникающим пролетариатом. Пролетариат еще не существовал, но он уже зарождался под поверхностью социального бытия. По сравнению с сословиями прошлого времени, в развитии хозяйственной жизни Нового времени усилилось буржуазное сословие. Такой гражданин, или буржуа, всем характером своей жизни (когда имеешь под своим началом рабочего, когда уже толком не различаешь прежних сословий, когда добился того, чтобы производство товара, распределение товара, всю его проработку совершать так, как это делает городской буржуа) способствует возникновению такого мышления, которое есть ничто иное, как идеологическая надстройка над этим способом производства, разработки и употребления товаров буржуазным классом. Это последнее обуславливает определенное мышление. Тот, кто еще остался крестьянином, кто не стал в этом смысле гражданином, кто  окружен природой, кто живет вместе с природой, тот и мыслит иначе. Но это лишь идеология — как он мыслит, потому что существенны лишь род и способ производства, выработки и применения продуктов, товаров. Из-за того, что они живут в городской тесноте, такие граждане и мыслят иначе, чем крестьянин. Горожанин отходит от земли, не видит природы, потому и его связь с ними становится абстракцией. Он становится просвещенным — в общих идеях, в отвлеченности мыслит о Боге; но все это — результат производства им товаров. Я набрасываю эту картину довольно грубыми штрихами, но в существенном она именно такова. Благодаря тому, что начиная с XVI века производство товаров и торговля ими осуществляются определенным образом, выработалось некое мышление, которое специфически раскрывается в Лессинге. Лессинг — представитель достигшего своей высшей точки буржуазного гражданства, позади которого ковыляет развивающийся пролетариат. Аналогично должны быть объяснены и такие явления, как Гердер, Гёте и т. д. и т. д.: все это лишь надстройка, действительностью же для элементарного материалистического понимания является только то, что исходит из производства, обработки и распределения товаров.


Таково материалистическое толкование истории. Если хочешь объяснить христианство, то надо говорить, что ко времени, когда началось наше летосчисление, торговые сношения между Востоком и Западом изменились; надо говорить, что эксплуатация рабов, отношение к ним их владельцев стали иными, а затем вывести отсюда, что над всем этим хозяйственно-экономическим сценарием возникает идеологическая надстройка: она и есть христианство. Мышление людей стало иным, потому что они стали по-иному, чем прежде, производить то, чем им питаться и чем торговать ради пропитания. А так как радикальнейшее хозяйственно-экономическое изменение пришлось на начало нашего летосчисления, то наступило и то радикальнейшее изменение в идеологической надстройке, которое характеризуется как христианство. — Это  первая часть тех убеждений, которые с середины XIX века проложили себе путь в миллионы и миллионы сердец.


Буржуазный слой общества, в сущности, не имеет никакого понятия о том, насколько глубоко укоренилось в самых широких кругах такое воззрение. Правда, у профессоров, трактующих исторические идеи, указывающих на различные теневые стороны истории, есть своя публика, в последнее время даже отдельные профессора почувствовали некую тягу к марксизму. Однако среди широкой публики у них нет слушателей. Но это происходит, мои дорогие друзья, в эпоху души сознательной, а импульс души сознательной продолжает свое действие. Люди пробуждаются, поскольку им дана возможность пробудиться. Хотя, с одной стороны, их и стараются усыпить, с другой стороны, они стремятся к пробуждению, так сказать, даже и во сне. И не имея для своих чувственных восприятий ничего, кроме материального мира, они создают материалистическую науку об истории. Таково возникновение и этих странных симптомов. Мои дорогие друзья, долго длились празднества в честь одного из благороднейших, либеральнейших умов, которому внешне приносилось столь глубокое почитание; я имею в виду Шиллера [* Фридрих Шиллер: 1759-1805]. В 1859 году к его юбилею ему повсюду воздвигались памятники. Во времена моей молодости в Вене жил один человек по имени Генрих Дэингарт, который в прекрасном очерке пытался ввести людей в действительный ход идей Шиллера, в те его идеи, которые он изложил в "Письмах об эстетическом воспитании человека". Все издание этого труда было пресечено! Его автор, этот Генрих Дэингарт, имел несчастье быть задетым, насколько я знаю, проезжающим фургоном, — короче говоря, он упал на улице, сломал себе ногу, и хотя это был легкий перелом, его не смогли вылечить, так как он настолько недоедал в жизни, что его не удалось поставить на ноги, он был совершенно обессилен. — Это только симптом того, как обращался XIX  век с теми, кто действительно хотел сделать Шиллера доступным пониманию, кто хотел ввести великие идеи Шиллера в современное общественное сознание! Конечно, мои дорогие друзья, вы скажете — или это скажут другие: а разве не существуют во всех областях прекрасные стремления? — Они действительно существуют, о них в дальнейшем мы еще будем говорить, но большей частью все они заходят в тупик. Это одна часть социалистического убеждения. 


Вторая — это теория прибавочной стоимости. Коротко ее можно изложить следующим образом. Новый способ производства дошел до того, что тот, кто должен быть использован для изготовления товара, вынужден превращать свою собственную жизненную силу в рабочую силу, которая затем становится таким же рыночным товаром, как и другие товары. Возникают два класса людей — предприниматели и рабочие. Предприниматели — это капиталисты, поэтому они обладают средствами производства; они владеют фабрикой, они владеют орудиями производства; у них есть все, что необходимо для производства. Это один сорт людей — работодатели, владеющие средствами производства. Кроме них существуют рабочие: у них нет никаких средств производства, но единственное, что они могут предоставить рынку, это свою рабочую силу. Благодаря тому, что существует эта полярность между предпринимателем и рабочим, что перед предпринимателем, являющимся собственником средств производства, стоит неимущий рабочий, который может нести на рынок только свою собственную рабочую силу, — благодаря этому возможно понизить до минимума возмещение за работу-товар...работу-товар! В результате все остальное достается хозяину средств производства, то есть предпринимателю, — в качестве прибавочной стоимости. Благодаря этому производство того, что идет на рынок, на нужды людей, то есть, значит, на потребление, распределяется в целом таким образом, что рабочий получает лишь компенсацию за труд, минимум; все же остальное в качестве прибавочной стоимости достается предпринимателю. Такова марксистская теория. И  это — убеждение опять-таки миллионов людей. Это могло наступить единственно благодаря определенной хозяйственной структуре, которую усвоила себе социальная жизнь новейшего времени. Это приводит в конце концов к возникновению эксплуататоров и эксплуатируемых.


Таковы основные категории, с помощью которых начиная с середины XIX века для чисто хозяйственно-экономической структуры социальной жизни постепенно завоевывались сердца — сначала в маленьких кругах, затем в сектах, теперь же среди миллионов и миллионов людей. Развивая дальше такой подход к вещам, который я вам лишь слегка набросал, отсюда очень легко прийти к убеждению, что владение частным лицом средствами производства является злом для развивающегося человечества; средства производства должны стать общим достоянием; все работающие должны управлять этими средствами производства сообща. Экспроприация средств производства стала идеалом рабочего класса.


Очень важно не застревать в обветшалых, никакой действительности не соответствующих представлениях, в которых еще живут многие принадлежащие к буржуазии люди, проспавшие весь ход развития Нового времени. Многие из людей, дряхлеющих в своем буржуазном состоянии, которые проспали все то, что действительно произошло в течение последних десятилетий, еще и сегодня сохраняют представление, что вот, мол, существуют социал-демократы и коммунисты, они хотят все делить поровну, хотят, чтобы все было общим и т. д. Эти люди должны были бы только дивиться, слыша, что среди миллионов и миллионов людей существует тщательно построенный, по-своему проницательный взгляд на то, как все должно быть устроено, а именно — существует теория прибавочной стоимости, такой стоимости, которая может быть преодолена лишь тем, что средства производства станут общим достоянием. Всякий современный социалистический агитатор или тот, кто только бегает за социалистическим агитатором, смеется, конечно, над представителем буржуазии, который ему говорит о коммунизме и о всем том, что хотят социал-демократы; ибо он-то понимает, что дело идет о социализации средств производства, то есть об их управлении сообща. Потому что все зло современный рабочий видит во владении средствами производства единичными людьми, из-за чего тот, кто не обладает никакими средствами производства, отдан в распоряжение тому, кто ими обладает.


Таким образом, в основном социальная борьба Нового времени является борьбой за средства производства, и борьба должна быть, потому что, — и здесь третье убеждение социал-демократии, — что все, что развивается, развивается путем борьбы. Буржуазия поднялась, преодолев дворянское сословие. Пролетариат подымется и добьется управления средствами производства, поступив с буржуазией так, как поступила буржуазия со старым дворянским сословием. Все существующее есть борьба классов. В преодолении одного класса другим состоит прогресс человечества.


Налицо, таким образом, троякое воззрение: во-первых, то, что ведет человечество от эпохи к эпохе, суть лишь материальные импульсы, все же остальное — это только идеологическая надстройка; во-вторых, что злом в собственном смысле слова является прибавочная стоимость, которая может быть преодолена только коллективным управлением средствами производства; и в-третьих, что единственная возможность достичь коллективного управления средствами производства состоит в том, чтобы так же сломить буржуазию, как буржуазия сломила старое дворянство. Именно это троякое воззрение постепенно распространилось в цивилизованном мире в качестве так называемого социалистического движения. Значительным историческим симптомом самых последних лет является и то, что как члены сохранившегося дворянства, так и члены сохранившейся буржуазии просто покоились на своих кушетках, в лучшем случае внимая таким громким лозунгам, как "деление", "коммунизм", и вообще тем репликам, о которых иногда говорится в длинных примечаниях в конце  учебников истории, — но вообще-то в них об этом говорится очень редко! Проспали, значит, то, что происходило в действительности. И лишь с большим трудом, под давлением обстоятельств, на протяжении последних четырех лет отдельные люди начали к чему-то приглядываться. Невозможно и представить себе, как беззаботно спали бы люди дальше, если бы не наступили эти последние четыре года! Ведь с каждым годом то социалистическое воззрение, которое я вам описал, завоевывало все новые и новые тысячи людей, пока люди не очутились танцующими на вулкане. Но признаться самому себе, что ты танцуешь на вулкане — неудобно, и люди избегали уяснить себе тот факт, что они танцуют на вулкане. Но вулкан не отказывается от извержений, уничтожая под лавой тех, кто на нем танцует!


Итак, я охарактеризовал вам еще один симптом новейшей истории. Потому что это социалистическое убеждение, мои дорогие друзья, принадлежит к симптомам новейшей истории. Оно есть факт, оно не просто какая-то теория. Оно действует. Я не придаю никакого значения твердыням лассальской или марксистской теории, но, конечно, придаю большое значение существованию миллионов людей, которые избрали своим идеалом достижение того, что я вам изложил в трех пунктах. И это — нечто радикально противоположное тому национальному началу, на которое я вам указал, как на основной момент в исходной точке новой истории. Из национального начала развилось самое разнообразное содержание. Тем, к чему стремится пролетариат, заканчивалась опубликованная Карлом Марксом в 1848 году программа [* Коммунистический манифест 1848 года, составленный Карлом Марксом и Фридрихом Энгельсом] этого пролетариата (которая в основном содержит в себе приведенные мною сейчас пункты): "Пролетарии всех стран, соединяйтесь!" И почти ни одно из собраний этих людей на земле не заканчивалось без своего рода "провозглашения здравицы" во славу интернациональной революционной социал-демократии, республиканской социал-демократии. Это был интернациональный принцип. И таким образом, рядом с римским интернациональным началом с его универсальной идеей выступает интернациональное начало социализма. Это является фактом. Потому что такое большое количество людей является фактом. На это важно обратить внимание.


Чтобы завтра до какой-то степени завершить рассмотрение этой иносказательности, этой симптоматологии Нового времени, мы должны остро всмотреться в путь, который нам позволит обнаружить симптомы, чтобы они нам вскрыли те пункты, в которых мы можем приблизиться к действительности. В дополнение ко всему этому другими людьми попутно уже созданы не поддающиеся разрешению проблемы — вы должны ощущать, насколько они остры. Мы видим, как в XIX веке в Англии сравнительно спокойно развивается либеральное парламентарное направление. Во Франции это происходит мятежно, лучше сказать — немотивированно. Чем дальше к востоку, тем определенней мы констатируем, что туда переносится, переводится национальное начало, — этого я уже коснулся вчера. Но при этом возникают неразрешимые исторические проблемы. И это опять характерный симптом! Конечно, люди, которые не думают над этим дальше, все считают разрешаемым, они думают, что все можно разрешить.


Такая неразрешимая проблема создается в 1870/71 году между Западной, Центральной и Восточной Европой: это так называемая эльзасская проблема (я сейчас имею в виду не абстрактный рассудок, для которого она, само собой разумеется, разрешима, но я имею в виду реальную действительность). Конечно, умные люди могут ее разрешить. Эта область или захватывается определенным государством, тогда, не правда ли, вопрос разрешен: по отношению к Эльзасу такие попытки с той или другой стороны уже не новы; или же, если этого хочешь избежать, производится народное голосование. Это очень легко: решает большинство! Таким путем (так говорят, не правда ли, умные люди) это достижимо. Те же, кто считается с действительными фактами, кто смотрит не только на короткий промежуток времени, но видит, что время вообще есть реальный фактор, что невозможно в короткий промежуток развить то, что требует длительного периода развития, — короче: люди, которые считаются с действительностью, они-то уж знали, что это неразрешимая проблема. Стоит лишь почитать то, что в 70-х годах думали, писали и говорили относительно этой проблемы те люди, которые пытались всматриваться в ход европейского развития. Их взору, их душевному взору, благодаря происшедшему тогда, предстал тот факт, что для будущего Европы создались знаменательные предпосылки: на Западе возникает стремление взбудоражить весь Восток. Уже тогда существовали люди, которые знали, что славянская проблема будет выдвинута в мир благодаря тому, что на Западе пожелают иначе разрешить проблему, чем в центральной Европе. — Я хочу лишь намекнуть на то, каким является это положение, — намекнуть на то, что существует такой очевидный симптом, как упомянутая мною вчера Тридцатилетняя война, чтобы этим показать вам, что в истории невозможно последующее считать просто результатом предыдущего. Как раз Тридцатилетняя война показывает: то, из-за чего она началась, что существовало перед войной, — это осталось точно таким же и после ее окончания. То же, что возникло позже, не связано с ее началом. О причине и следствии не может быть и речи. Вы видите на этом симптоме нечто характерное, — точно так же и на эльзасской проблеме. Аналогичное я бы мог вам показать на многих вопросах современности: провоцируются событии, но это приводит не к разрешению проблем, а ко все новым конфликтам; так жизнь заходит в тупик. Важно задержать на этом свое внимание. Жизнь заходит в тупик таким образом, что одинакового во всем мире мнения об этом не может существовать: один должен быть иного мнения, чем другой, просто уже потому, что он находится в другом месте Европы. Я опять-таки к характерным сторонам новейших исторических симптомов отношу то, что люди умудряются создавать такие факты, которые становятся неразрешимыми проблемами.


Перед нами теперь целый ряд характерных явлений развития человечества Нового времени: непродуктивность, то есть появление на свет таких общих идей, которые ни на что продуктивное не претендуют, как, например, национальная идея и т. д. И при этом все же продолжается натиск души сознательной. И повсюду — характерное явление попадания в тупики. Потому что большая часть того, о чем сегодня договариваются, что сегодня предпринимается людьми, является для них загнанием самих себя в тупики. И еще характерное явление: стремление подавить в сознании то, что должно быть развито именно как сознание. Ибо нет ничего более характерного, чем подавление сознания у современного так называемого образованного слоя населения по поводу истинного положения вещей относительно так называемого пролетариата. Все спят по отношению к истинному положению вещей, существующему в пролетариате. Замечают в лучшем случае лишь внешнее. Домохозяйки бранят служанок за то, что они не хотят больше делать того или другого, но они никак не склонны подумать о том, что в наши дни не только фабричные рабочие, но уже и служанки увлечены марксистской теорией. Постепенно начинают говорить о возможности общечеловеческого, но это только риторика, если в действительности не интересуешься отдельным человеком и не заботишься о нем. Но тогда надо знать, что в развитии человечества совершается нечто очень значительное; тогда надо действительно взять на себя труд и углубиться в эти вещи.


Поистине не для того, чтобы преподнести вам какую-то социальную теорию, но для того, чтобы изложить вам симптомы в развитии новой истории, я должен был поставить перед вашей душой также и этот симптом социализма.


Завтра мы пойдем в нашем рассмотрении дальше, чтобы завершить сказанное и в отдельных пунктах пробиться к действительности.




Назад       Далее      

  Рейтинг SunHome.ru