RUDOLF-STEINER.RU

Библиотека
антропософского движения
   
Главная

Каталог ПCC Р. Штейнера (GA)

Духовнонаучные комментарии к "Фаусту" Гёте, т.I, GA_272

Лекция шестая       14   августа   1915 г. 


Смерть и путь Фауста в небо


Вполне понятно, что моё сегодняшнее и завтрашнее рассмотрение будет связано с концом второй части "Фауста" Гёте. Что касается всей второй части и особенно её заключительной сцены, то мы стоим здесь перед одной из величайших попыток мирового развития поэзии, в основе которой лежат значительные духовно-христианские Истины. Однако насколько истинно, что "Фауст" Гете допускает различные степени и ступени толкования, настолько же истинно и то, что мы можем идти всё дальше и дальше в поисках того, что из бесконечно богатой душевной жизни Гёте излилось в "Фауста", и особенно во вторую часть. Кроме того, мы увидим, что как раз конец второй части может действительно открыть нам так много оккультных истин, если мы войдём в тонкости их передачи у Гёте, как это едва ли может сделать какой-либо другой из бывших доселе в мире писателей. И мы видим, что эти истины скрыто вложены Гёте во вторую часть "Фауста" с полным знанием, если мы употребим такое, по-видимому, педантичное выражение, закономерностей и фактов оккультной Науки. Но я должен откровенно признаться вам, что никогда не рискнул бы говорить о "Фаусте" таким образом, как я хочу это сделать, если бы, начиная с 1884 года, я не стоял бы перед живой и подвижной проблемой Гёте и "Фауста". Быть может, поэтому мне будет разрешено афористически указать на то или другое, что для тех, кто не идёт путём Духовной Науки, разумеется должно было бы быть разъяснено гораздо более подробно. И всё-таки я должен признаться, что не без известной боязни подхожу к тому, чтобы высказать именно оккультные замечания в связи с "Фаустом", с поэтическим произведением вообще. Ибо тогда передо мной тотчас же встаёт всё то плачевное, что было сделано оккультистами и не оккультистами в области интерпретации поэтических произведений. 


Можно действительно несколько содрогнуться перед оккультистическим обсуждением поэтических произведений, когда мысленно представишь себе, сколько порочного было совершено в связи с подобными интерпретациями и со стороны науки, и со стороны так называемых теософов. И поэтому разрешите мне предпослать некоторого рода введение, из которого вы можете увидеть, как мало я сам склонен к тому, чтобы легкомысленно вкладывать оккультные истины, оккультное познание в какое-либо поэтическое создание духовного развития человечества. Как тщательно я стремлюсь предлагать только то, что может считаться действительно вполне обоснованным. Итак, у меня есть обыкновение, когда мне предстоит говорить о каком-нибудь предмете, сначала несколько более широко сжиться с этим предметом. При серьезном отношении к оккультным рассмотрениям особенно необходимо войти во всю атмосферу, в которую поставлен предмет. Таким образом, в этом случае я стремился несколько больше вжиться в гётеанизм. С этой целью я должен был достать себе некоторый вспомогательный литературный материал, над которым работал десятилетия назад. Таким образом, я снова взял "Пророчества Бакхиды" Гёте. Они содержат 32 изречения, облечённые в загадочную форму, как бы 32 загадки. Вы, конечно, можете представить себе, сколько было написано о том, что Гёте назвал пророчествами и чему придал до некоторой степени характер восточной мудрости — это совершенно особое блюдо для историков литературы. Так что самые разные люди видели колоссальнейшие тайны в этих 32 изречениях. Я приведу вам сразу же характерный пример: изречение 29 и 30. Будет полезно, если прежде, чем приступить к последней сцене "Фауста", мы сначала углубимся в такого рода загадочные стихи:


"Я знаю: одно почитают, обожают его даже на ноге, 


Если же поставить на темя, каждый его проклянет. 


Я знаю одно, и крепко зажимают его довольные губы, 


Но во второй же момент оно отвращение мира".


Нужно сказать, что это звучит довольно-таки загадочно! И то же 30 стих:


"Это есть и прекраснейшее и тут же самое низкое, отвратительное


Вкушая, только отведай его и не распробывай глубже, — 


Под чарующей ценой кроется гибель надежд".


Прежде чем мы составим себе представление о том, как толкует эти таинственные стихи теософ, возьмем объяснение экзотерика. Правда, мы ничего не поймем из его слов, но вреда от этого не будет, по крайней мере, мы можем увидеть, что значит "наука": в высшей степени замечательный оборот! Гёте избрал эту форму, чтобы скрыть своё мнение и в то же время открыть его. Другой истолкователь Гёте обозначил этот стих, как "Любовь и свободу". Добрый человек обвиняет других в беспомощности и хочет дать своё объяснение: "Высочайшее и в то же время отвратительнейшее — это должно означать юность. Она вкушает, как высочайшее, так и отвратительнейшее, так сама собой разрешается эта загадка". Так говорит экзотерик. Эзотерик же мог бы сказать: "Такое нужно брать во много, много раз глубже! Это относится, — мог бы он сказать, — к растению, которое ведь, представляет собой перевёрнутого в обратном направлении человека. Это можно поставить в связь с Логосом и Люцифером, или с белой и чёрной магией..." и т.д. Подобные объяснения тысячами распространены в теософской литературе. Но, видите ли, вживание в Духовную Науку состоит не в том, чтобы мы умели воспринятое в ней  применять ко всему  что угодно, а в том, чтобы мы поставили себя в правильное отношение — в нашем случае, к "Фаусту" Гёте. 


Духовная Наука не должна соблазнять нас на всевозможные выдумки, но должна привести нас туда, где протекает Правда. И тогда находим, что в двух первых строчках приведённого стиха подразумевается — туфля, а в двух последних — сигара. Гёте ненавидел сигарный дым. Да, такова правда, она не глубока, но она такова, какой её мыслил Гёте. А разгадка второго стиха: — спиритус — дух, спирт. Как дух, он есть высочайшее, как опьянение в алкоголе — отвратительнейшее. Очень полезно производить иногда такого рода исследование, так как мы не должны слепо увлекаться искусством интерпретации и всевозможными глубокомысленными ухищрениями. Но мы должны позволить вести себя туда, где находится правда. Из Гёте сделали и национального шовиниста, но он никогда им не был. Возьмём шестой стих:


"Двоих вижу я! Великого и более великого!


Вижу, — С враждебной силой скачут один на другого!


Здесь скалы и земли, а там скалы и волны! 


Кто из них величавей, скажет  лишь парка одна"


Это относится к борьбе за континентальную власть между Францией и Англией. Но цитируемый выше комментатор отвергает это и говорит, что здесь подразумевается французская революция и немецкий народ. Это чрезвычайно не умно. В действительности, подразумевается жизнь и смерть. Но эти вещи нужно брать очень серьёзно. Ибо, если что-нибудь может быть доказано, это еще нисколько не значит, что это правильно. 


Я хотел предпослать эти замечания, чтобы вы не подумали, что я намереваюсь впасть в ту же ошибку при объяснении заключительной сцены "Фауста". Эта заключительная сцена показывает нам то, что можно было бы назвать "вознесением Фауста на небо". Как уже известно, Фауст прошел через заблуждения, через всякого рода путаницу и ошибки в более великом и обширном мире. И необходимо было показать: хотя под влиянием Аримана-Мефистофеля Фауст должен был пройти через заблуждения и ошибки, но то глубочайшее, вечное, что воплощено в груди человека, не могло быть подточено тем, что исходит от Аримана-Мефистофеля. В конце концов, Фауст должен быть принят благими духовными мирами. Это было то, что Гёте поставил себе как цель в своей поэме о Фаусте. 


Кто, благодаря Духовной Науке, несколько ознакомился с духовными мирами и имеет в себе мало художественного чувства, тот, конечно, может в общих чертах представить себе, как он сочинил бы все это, но для Гёте, который имел в высшем и глубочайшем смысле художественную натуру, это было не так-то просто. Он не мог прямо нарисовать, как Фауст поднимается в небо, и дать это в абстрактно-аллегорических образах, это было бы для него пустой символикой, и он этого не хотел. Он хотел искусства. Он хотел того, что может устоять и выдержать перед истинной действительностью, это должно было стать очевидным, — поэтому он задумался: как должен я показать на сцене, что Фауст действительно поднимается на небо? Ведь самое большее, что можно сделать, это взять предметы физического плана, которые могут только намекнуть на что-то символическое — но это было бы пусто, это не было бы искусством! Даже с помощью всяких машин можно было бы дать только безвкусицу. Гёте должен был бы сначала найти тот мировой элемент, благодаря которому Фауст мог, как душа, подняться в духовные миры. В духовные миры нельзя подняться с помощью воздуха, с помощью внешних физических элементов.


Где же есть то реальное, что может явиться посредником, позволяющим Фаусту проникнуть вверх в духовные миры? Это может быть только то, что прежде всего на земле представляет собой духовное. Да, но где же оно имеется на Земле? Это есть то сознание, которое воспринимает духовное. Таким образом, Гёте нужно сначала создать такую реальность сознания, которая воспринимает духовное. Он делает это, выводя на свою сцену людей, о которых заранее можно сказать, что в их сознании живет духовное: монахов, анахоретов располагает он по восходящим ступеням.[Ч. 2, действие 5,"Горные ущелья, лес, скалы, пустыня. Святые отшельники, распределённые по склону горы, ютятся в ущельях."] И, можно сказать, — восхождение души в духовные миры суть реальное событие. Представить духовное событие на уровне обыкновенного паркета было бы нереально, корни его не здесь, оно коренится в душах, которые Гёте ставит перед нами. Так стремится он сначала показать нам сознание, которое созерцает духовное событие. Так устанавливает он хор анахоретов и эхо, которые могут воспринять элементарный мир духа в чувственно-физическом. Они подготовили себя к тому, чтобы видеть не одну только внешнюю физическую природу, но внутри физического плана видеть также духовный мир, в который должна вознестись душа Фауста. И описание даётся так, как то могли бы ощутить эти монахи. Ибо возьмите только следующие слова, поистине, это не описание физических событий: "Лес наплывает, качаясь волной". Мы как бы чувствуем выступающий из природных вещей элементарный мир.


Хор и Эхо


"Темен шумящий лес,


Сумрачен скал навес; 


Тесно стволы растут,


Корни меж скал ползут;


Там за ручьём ручей


Брызжет волной своей;


Мирный царит покой 


В недрах горы крутой; 


Львы, здесь бродя меж гор,


Шлют нам приветный взор, 


Кротко священный чтут 


Чистой любви приют".


Хору отвечает эхо. Это не случайно. Это должно показать нам: то, что исходит из природы элементарного мира, действует всесторонне. Далее Гёте ведет нас к тому, что являет у него удивительное постепенное нарастание. Перед нами предстают три возвышенных анахорета, достигших более высоких ступеней, чем другие анахореты, которые могли воспринять и описать только то, что было приведено выше (ландшафт элементарного мира.). И дано удивительное нарастание от Pater extaticus  к  Pater profundus и от  Pater profundus  к Pater seraphicus.


Pater extaticus имеет дело с низшими ступенями совершенства, с чувственными переживаниями, с собственным внутренним бытием. Pater profundus  достиг уже той ступени, что из внутреннего он выходит вовне, переживает то, что, как дух, оживляет природу и является в то же время человеческим духом. С духовной точки зрения он стоит выше, чем Pater extaticus. Мы можем сказать: Pater profundus  созерцает дух в Космосе и этот дух становится для него также духом в человеке. Pater seraphicus взирает непосредственно в мир духа, этот мир открывается ему не через природу, но он имеет дело непосредственно с духом. В следующих словах передаются лишь чисто внутренние состояния Pater extaticus`а на пути его внутреннего развития:


"Вечный блаженства жар,


Верной любви разгар, 


Скорби кипучей власть,


Бурная к богу страсть! 


Стрелы ль пронзят меня,


Копья ль сразят меня,


Палицы ль бьют меня,


Молнии ль жгут меня, —


Пусть все ничтожное


Сгинет, как ложное, 


Пусть лишь живёт всегда, 


пусть, как небес звезда,


Ярко блестит одно 


вечной любви зерно".


Мы уже рассмотрели Pater profundus`а, который переходит на ступень, где сквозь природу он чувствует дух.


"Когда скалистые громады


Над бездной клонятся с высот,


Когда грохочут водопады,


Сверкают волны, пена бьёт, 


Когда могуществом обильный,


Высокий ствол растёт в зенит, —


Все это  —  дар любви всесильной, 


Что всё рождает, все хранит!


Пусть вкруг меня гроза ярится, 


Дрожат утёсы, стонет бор, — 


Журча любовно, все ж струится 


Вода в ущелья с грозных гор,


А там — долину орошает; 


Пусть молний блеск наводит страх :


Он атмосферу очищает, 


Разрушив яд в её парах. 


Все это — вестники любови, 


Всех нас объемлющей, творя. 


Восстань, излейся в славословьи,


Мой дух холодный, возгоря! 


В оковах чувств мой ум угрюмый


Томится... Боже, укроти 


Мои мятущиеся думы 


И сердца тьму мне освети!"


Теперь выступает Pater seraphicus, непосредственно постигающий в сознании духовный мир, в который должен быть принят Фауст, то есть тех духов, в среду которых Фауст должен прежде всего вступить. Для этого опять должно быть снова показано соответствующее сознание: это и есть Pater seraphicus. Он даёт посредствующий элемент, благодаря которому могут появиться блаженные младенцы. И снова это сделано с удивительным, я хотел бы сказать, знанием всех специальных обстоятельств и сути дела:


"Что за облачко там реет 


Над щетиною лесной? 


Что внутри оно лелеет? 


Это духов юный рой!"


Гёте выводит младенцев, которые умерли тотчас после рождения, на народном языке — рожденные в полночь. В их среду должен сначала вступить Фауст. Они ничего не знают о мире, их прежнее сознание было омрачено рождением, и о новом мире они еще ничего не знают. Это связано с восхождением в небо Фауста. Как в физическом плане молния не бывает без грома, так в духовном мире это восхождение не бывает без себя — сознания блаженных младенцев. 


"Вы почуяли душою,


Что любви исполнен я, 


Но, лелеемым судьбою, 


Незнакома вам земля".


Только через наши глаза и уши могут вообще духовные существа воспринимать что-нибудь физическое на физическом плане, иначе они воспринимают духовное. Когда дух видит руку, то он видит волю, которая движет рукой, и форму. Если он хочет увидеть физическую часть руки, то он должен воспользоваться физическим глазом.


"В око вы  мое  войдите, 


Орган плотский и земной, 


Как в своё, в него глядите,


Чтоб освоиться с страной,


(воспринимает их в себя)


Вот вам лес, гора крутая,


Вот вода течет рекой 


И, шумливо пробегая, 


Сокращает путь крутой!"


Теперь блаженные младенцы находятся в нём. Он дает им столько своей духовной силы, что они могут подняться в высшие сферы. Из этого мы снова видим связь духовного мира с физическим. Когда мы медитируем, то это может быть полезным также и духам, поэтому мы должны читать умершим. Так Pater seraphicus отдает младенцам плоды своей медитации, и благодаря этому они поднимаются выше.


"Взвейтесь в горние вы сферы


И, взрастая без конца,


Наслаждайтеся без меры


Лицезрением Творца. 


Пища духа — упоенье


Чистой сферой совершенства,


Где любви нам откровенье 


Созидает мир блаженства".


Увидеть в "Фаусте" поэтическое произведение, в котором, как это сделал здесь Гёте, воплощена глубочайшая оккультная истина, это значит подойти к оккультизму ближе, чем это возможно благодаря бесконечному количеству "оккультных" толкований.


Ангелы закрывают свои лица перед воплощением, вочеловечением. Это есть тайна, созерцать которую могут лишь те существа, что в состоянии спуститься глубже, чем Ангелы, не принимавшие участия в построении человека. Только любовь может разъединить "связь двух природ". Теперь Ангелы замечают блаженных младенцев. Блаженные младенцы принимают то, что сюда возносится: "разъедините хлопья".[*В русском переводе: "сбросить пелена"]  Здесь Гёте снова обращается к физическим фактам, чтобы обрисовать духовные события. Бенедиктинских монахов после смерти облекали в особую одежду коричневого цвета, называвшуюся "хлопья", всех бенедиктинских монахов погребали в этих "хлопьях". 


Здесь я попытался разрешить себе свободно исследовать все, что действительно находится в окружении Фауста. Я сказал: все это должно открываться при посредстве сознания. До сих пор все совершалось через сознание хора анахоретов, теперь сам Фауст должен подняться через некое сознание, но он должен подняться выше, через полноту сознания, он должен всецело заполнить новое сознание, которое однако идентично с ним, ибо он восходит ведь вверх, как весь человек. Многое в Фаусте еще не закончено и, конечно, не закончен Pater marianus, которого Гёте называет позднее: Doctor marianus. Этот Doctor marianus  дан для того, чтобы через его сознание явился Фауст. Поэтому я беру Doctor marianus`а просто, как самого Фауста. Анахорет Doctor marianus  есть в одно и то же время также Doctor marianus  и Фауст. 


Теперь наступает момент, когда приближается глубокая мистерия любви, как пронизывающая мир в чисто христианском смысле. Ибо, говоря простыми словами, Фауст соблазнил Гретхен. Гретхен была даже осуждена, она стала невинно виновной, в ней есть та невинность, которая покоится скрыто в глубинах мистерии человека, её любовь есть вечная неподвижная  звезда. Если мы хотим выразить это в имагинации, то приходим к Mater gloriosa. Она приводит с собой трех кающихся грешниц. Она смотрит не на вину этих трех, а на то, что в них невинно виновно. Доктору Марианусу открывается эта тайна:


"Вид здесь вокруг открыт,


Дух возвышая;


Женщин там хор парит,


Путь свой свершая. 


В звездном венце златом,


В блеске мне зрится


В хоре блаженном том


Неба Царица.



(Восторженно)


О, Владычица, молю! 


В синеве эфира


Тайну мне узреть твою,


Дай, Царица Мира!


О, дозволь, чтоб муж душой


Строгой умилился,


Чтоб в словах любви святой


пред Тобой излился!


Исполняем, полны сил,


мы Твои веленья


Ты огня смиряешь пыл


Словом примиренъя.


Дева, Чистая Душой,


Матерь перед нами


И Царица над землей,


Равная с богами.


     Вкруг облачко летая, 


     Клубится там, блистая".


Вполне закономерно Гёте показывает, как душа сначала выступает из туманного облачка, чтобы только потом сложиться в готовую форму. Следует хор "кающихся грешниц". Есть что-то возвышенное в том, что Гёте, взяв любовь, я хотел бы сказать, именно в её чувственной форме, и во второй раз показал здесь её просветленной, первый раз это было сделано уже в Евангелии. Мария Магдалина много любила в действительном смысле, но она именно любила, и Христос  видит только любовь, а не грех, поэтому она также с Христом. Затем Мария Египетская(Maria Aegyptiaca) и  "Una poenitentium, прежде называвшаяся  Гретхен", — точно также могло бы стоять — "доктор Марианус, прежде называвшийся Фаустом". Блаженные младенцы принимают Фауста в свой круг. Через посредство "небес Царицы" Фауст ищет в Гретхен сущность Марии. Поэтому то, что свершилось, может выразить мистический хор. Этот мистический хор содержит великие, мощно звучащие слова:


"Лишь символ — все бренное, 


Что в мире сменяется;


Стремленье смиренное


лишь здесь исполняется;


Чему нет названия,


Что вне описания, —


Как сущность конечная 


Лишь здесь происходит,


И женственность вечная 


Сюда нас возводит".


В этом сухом очерке хотел я вам показать, что Гёте совершенно правильно, в согласии с духовным познанием, обрисовал эту последнюю сцену, что он умел создать для всего реальные основы: основы сознания. Как тот, кто действительно знает, умеет, действительно понимает, — так писал это Гёте. Но, разумеется, надо как следует вжиться в то, чего хотел Гёте. Нужно проникнуть в его намерения и быть в них. Нужно, чтобы умерший Гёте стоял, так сказать, как живой перед нами. Ибо многое все же нелегко рассмотреть.





Назад       Далее      

  Рейтинг SunHome.ru