RUDOLF-STEINER.RU

Библиотека
антропософского движения
   
Главная

Каталог ПCC Р. Штейнера (GA)

Духовнонаучные комментарии к "Фаусту" Гёте, т.I, GA_272

Лекция двенадцатая.      4 сентября 1916 года


Погребение


Сущность лемуров, толстых и худощавых чертей


Сейчас мы покажем ту сцену из второй части "Фауста" Гёте, которая предшествует уже показанной прежде заключительной сцене, начинающейся, как вы знаете, хором отшельников: "Темен шумящий лес, сумрачен скал навес"; Гёте назвал её "Вознесение Фауста", а предшествующая сцена называется обычно "Погребение". Но мы начнем несколько раньше, с того места, где в более широком смысле речь идет уже о погребении.


Когда мы берём отдельные сцены "Фауста", то в нас все больше и больше растёт удивление перед бесконечной глубиной этого произведения, особенно во второй его части: глубина в том, что мы имеем здесь дело с такой обстоятельностью в изображении духовного мира, которая подтверждается Духовной Наукой. И поразительно именно то, что Гёте с такой обстоятельностью изобразил духовный мир в то время, когда Духовной Науки, как таковой, еще не существовало. Нам совсем не нужно долго останавливаться на вопросе, который однажды был мне поставлен, когда много лет тому назад я читал лекцию о гётевой "Сказке о зелёной змее и прекрасной лилии", и один из теософских авторитетов старой школы спросил меня, действительно ли я думаю, что Гёте знал всё то, что было здесь сказано на основании Духовной Науки для раскрытия более глубокой тайны этого поэтического произведения. На это я мог лишь возразить: действительно ли спрашивающий думает, что и растение также вполне  точно знает всё, что говорит о нем ботаник, чтобы правильным образом расти по законам ботаники. Когда слышишь подобный вопрос, то обычно является мысль: каким умным кажется себе спрашивающий. Но когда представишь себе все это в общей связи, то замечаешь, как не умны часто бывают люди, которые мнят себя исключительно умными. Итак, нам не нужно далее разбираться в вопросе, не изучал ли Гёте где-нибудь духовной науки, как можем мы её изучать теперь. И хотя мы знаем, что возражения нам могут быть сделаны именно людьми, стоящими на точке зрения этого вопроса, но мы сразу же перейдём к делу.


Перед нами пройдут прежде всего три вида образов, кроме тех, что мы знаем уже из прежних сцен. Эти образы связаны с промежутком времени между смертью Фауста и его восхождением в духовные области. Первая группа образов — это лемуры. Во второй нам будут показаны толстые черти с коротким прямым рогом, и третья группа — это худощавые черти с длинным кривым рогом. Те и другие суть "настоящей старой закалки черти" (слова Мефистофеля).


Здесь мы можем сказать: какой спиритуальный инстинкт, или также, другими словами, какая углублённая мудрость побудила Гёте показать нам эти три вида образов при погребении Фауста и перед его вознесением на небо! Сцене погребения предшествует указание, что к этому времени Фауст состарился и, по словам самого Гёте, достиг уже столетнего возраста. Так что в начале этой сцены мы имеем дело со старым столетним Фаустом, который все ещё прикован к Мефистофелю, однако думает, что Мефистофель стал его слугой. Фауст решает отвоевать у моря часть суши, обработать ее и таким образом положить основание для создания благодатной страны, где человечество — часть человечества, — может развиваться мирно и свободно. Эта страна, будучи отвоевана у моря, благодаря работе Фауста, является следовательно в известном смысле созданием Фауста. Работы должны закончиться осушением болота, отравляющего своими испарениями воздух и вредящего здоровью людей. Для этого от болот к морю должен быть прорыт канал, после чего воздух очистится и люди смогут жить в этой стране мирно и безопасно. Фауст думает, что Мефистофель является по его поручению надзирателем в проведении этой благословенной работы, и наблюдает за окончанием задуманного дела. Но Фауст уже ослеп, что было указано в предыдущей сцене. 


Следовательно, он не видит того, что  Мефистофель учиняет на физическом плане, и оттого понятно, почему он дальше смешивает слова "ров", "канал" и "могила". В то время как Фауст думает, что прокладывается канал для отведения болотной воды в море, Мефистофель заставляет лемуров рыть могилу для Фауста. Так, уже столетним стариком, Фауст переживает обман, запутывается в сеть лжи Мефистофеля, который заставляет рыть ему могилу, и через указанное созвучье слов, вызывает в Фаусте ложное представление о том, что роется канал.


В этом заложено уже очень много тайн. Сегодня я не хотел бы углубляться в эти вещи, быть может об этом удастся поговорить в другой раз. Но теперь я хотел бы прежде всего, чтобы мы уяснили себе природу этих троякого рода существ. В самом начале сцены, о которой идет речь и которая разыгрывается во дворе перед дворцом, построенным себе Фаустом, появляется Мефистофель, в качестве (как думает слепой Фауст) смотрителя, следящего за окончанием работ по прорытию канала, на самом же деле Мефистофель призывает к себе своих лемуров. Характеристика этих лемуров дается не в отдельной сценической ремарке, а звучит из уст самого Мефистофеля:


"Сюда, сюда! Смелей, дружней,


Дрожащие лемуры,  (трясущиеся)


Из жил, и связок, и костей


Сплетенные фигуры!" (У Гёте: половинные натуры).


Итак, они обрисованы нам как существа, составленные только из связок, которыми сдерживаются части человеческого тела, анатомические сухожилия и кости. В них нет даже того, что в человеческом теле достигло степени мускулов. Это незаконченные, неполные натуры, это половинные натуры, так как в них нет того, что представляет собой кровь, нервы, а есть только сухожилия, связки, и кости — из этого они собраны. Дальше их характеристика дается самим хором лемуров. И то, что они говорят, показывает нам прежде всего, как они приходят к работе, которую должны выполнить под надзором Мефистофеля. Но при этом нам уясняется также нечто относительно их природы. Мы слышим, как они выговаривают своими дребезжащими голосами:


"Везде, всегда мы за тобой!


Велишь ты, без сомненья,


Расширить новую страной


Господские владенья?"


Мы видим, что и лемуры также находятся прежде всего в заблуждении: они наполовину расслышали, что им предназначается огромная страна. Мефистофель хочет, чтобы они рыли могилу. Но они  расслышали, не вполне расслышали, что должны получить обширную страну. Поэтому они приносят с собой для работы острые колья: 


"С собой мы колья принесли,


И цепь для меры с нами,


Что делать  нам? Зачем мы шли, — 


О том забыли мы сами".


В их половинной природе ещё звучит и стучит отголосок призыва, но содержание призыва они забыли, забыли, что, собственно, они должны сделать. Это именно характеризует их природу. Можно сказать — они пришли, но они не знают, зачем пришли. Они вполовину знают, зачем они здесь: они что-то слышали, но не знают ясно, что они слышали. Они слышали призыв, но забыли его. Такими стоят перед нами эти лемуры. И  Мефистофель сразу же резко их обрывает. Он говорит: никакой страны вам не будет, делайте только то, что вам полагаемся, что полагается тому, кто состоит только из костей и сухожилий:


"Пусть ляжет тот, кто всех длинней из вас".


Один лемур должен вытянуться во всю длину, а остальные по указанию Мефистофеля будут рыть могилу.


Следующий хор лемуров показывает нам, что в них остаётся ещё неясное воспоминание о том, что они были когда-то как бы людьми, что они происходят от чего-то, подобного людям:


"Когда я юн и пылок был,


Мне всё казалось мило;


Где пир был, дым столбом ходил,


Туда меня манило".


Для них — это прошлое, это полусознаётся ими.


"Но старость злобная меня


Клюкой своей хватила, —


И вдруг о гроб споткнулся я.


Откуда ты, могила?"


Итак, они едва помнят, что происходят от умерших людей. Ими пытается сначала довольствоваться Мефистофель, они нужны ему в первую очередь. И здесь я прошу вас вспомнить, что во всяком случае говорил не раз уже о том, что мы совсем не напрасно несём на себе своё физическое тело и не сбрасываем его потом, только как пустую оболочку. Оно не только наша оболочка — часто говорил я — оно наше орудие. Оно содержит в себе силы, благодаря которым мы связаны с минеральной Землёй. И я прошу вас припомнить следующее: физический образ, в котором мы существуем теперь между рождением и смертью, складывался постепенно на Сатурне, Солнце, Луне и Земле. Представьте себе всё то, что было нам напечатлено во время Сатурна,Солнца, Луны и Земли, представим себе это в виде того, что намечено на этом рисунке, и представим себе то, что было присоединено на Земле, благодаря тому, что на Земле мы получили как орудие наше "Я", и что  это "Я" было включено в нас как физическое орудие. Представим себе его здесь внутри.


Рис.3Во время земного развития наше физическое тело опять получает то, что было заложено на Сатурне и что развивалось во время Солнечного и Лунного развитий. Но благодаря тому, что во всем этом действовало "Я", человеку напечатлевается то, что он имеет не от Сатурна, Солнца и Луны, а только от земного развития, то, что является в нем выражением "Я". В момент смерти "Я" выходит из этого. То, что осталось нам от Сатурна, Солнца и Луны, не имеет устойчивости в земной жизни, не имеет ничего общего с силами земного развития. Физические силы земного развития никогда не образовали бы наших мускулов. Мускулы должны были сложиться уже под действием физических сил лунного развития; силы Земли никогда не породили бы наших нервов и т.д. Но, без сомнения, во времена земного развития благодаря импульсам "Я" образовались кости уже в атлантическую эпоху; благодаря солевым отложениям в атлантическом море, образовались связки, сухожилия. Всё это было присоединено только благодаря силам Земли. И мы несём в себе Землю в наших костях, сухожилиях и связках. В них дух Земли. В них живёт дух Земли. В них живут те же силы, которые проявляются во всей минеральной деятельности природы или в области техники. В совокупности наших костей, сухожилий и связок живет всё то, что может возникнуть в результате минерально-физических действий природы Земли и технических действий. Когда мы проходим через врата смерти, то мы оставляем нашу сатурно-солнечно-лунную часть. И так как эти части не могут устоять в Земле, они разрушаются. Кости же, сухожилия и связки должны быть разрушены силами самой Земли, безразлично, истлевает ли человек, или сжигается — это не составляет разницы, они должны быть разрушены специальными силами Земли.


Итак, когда Фауст умирает, то Земле передаётся то, в чём действуют специальные силы Земли; этой Земле передаются также все умершие люди, поскольку они состоят из костей, сухожилий и связок. Глубокое спиритуальное проницание природы сказывается в построении, которое Гёте придал этой сцене — бесконечно глубокое познание природы! Ибо мы никогда не должны думать, что исчерпали все, что от нас остаётся, сказав: физическое тело отпало от нас, и наше душевное — как мы это всегда описывали — идёт дальше в духовные миры. 


Нет, во всём физическом теле есть спиритуальные силы, которые остаются в Земле. Земля не может удержать только того, что не она сама породила, она удерживает лишь силы, заключенные в костях, сухожилиях и связках. Похороните человека, сожгите его или дайте истлеть, в самом теле Земли остаётся, несмотря на сжигание и тление, на все будущие времена то, что, как силы, действует в костях, сухожилиях и связках! Наш костный каркас (скелет) мы передаём некоторым образом Земле, и там он остается до тех пор, пока сама Земля не достигнет цели своей эволюции. Наш костный каркас воспринимается (впитывается) костными каркасами всех прежде умерших, вступает в соединение со всеми прежде умершими людьми. Было бы поверхностным воззрением, если бы мы сказали: это все преходящее. Преходящей является только форма. Силы, которые в ней господствуют, остаются в деятельности земли. И если мы возьмем теперь физические действенные силы Земли, то, взглянув прямо в Землю, вы увидите силы, которые вошли в неё, благодаря тому, что в Земле были погребены люди, благодаря тому, что тела этих людей были так или иначе доведены до разрушения. Силы, которые создавали человеческую форму, находятся теперь в Земле. Они действуют в земном воспоминании, они существуют, они сохранились.


И мы можем сказать: Мефистофель поставлен сначала перед задачей встретиться с путями физического тела, с путями, на которые хочет вступить физическое тело. Для этого ему нужны лемуры, я сказал бы: существа не призрачные, а ниже, чем призрачные, фантомные существа, которые всегда соединены с телом Земли, как останки умерших людей. Они и нужны ему. Знаете ли вы, что произошло бы, если бы исчезло то, что мы имеем в костях, сухожилиях и связках, начиная с атлантических времён? Уже теперь Земля была бы близка к тому, чем дальше тем больше, чтобы все люди рождались с так называемой "английской болезнью", с расслабленными бессильными членами. Все люди рождались бы рахитичными, ибо Земля имеет только известный запас той силы, которая лежит в движениях наших костей и в развитиях сухожилий. И то, что мы отдаём в момент смерти, всегда переходит таинственным путём в позднейшие человеческие тела. Иначе все люди рождались бы рахитичными. И когда человек рождается рахитичным, это есть знак, что в совокупности своей кармы он не вошёл в правильное отношение к тем силам, которые Земля все снова и снова даёт и все снова и снова получает назад от костей, сухожилий и связок человечества.


Итак, бесконечно глубокая спиритуальная идея природы выражена в том, что Мефистофель призывает этих низших существ, этих чисто фантомных существ, в область которых вступает также фантом Фауста. Разумеется, мы должны понимать эту сцену совершенно духовно. Истолкователи "Фауста" полагали всегда, что тут расхаживают скелеты. Но это суть только силы, те силы, которые скрыты в костях, сухожилиях и связках, сверхчувственные силы. Сцену следует понимать вполне духовно, лишь как духовное созерцание, по образу духовного созерцания.


Итак, у этих лемуров есть то, что человек несёт на себе, благодаря тому, что у него есть "Я". Но у них "Я" находится вовне. Оттого также и все те способности, которые вошли только через "Я", у них отсутствуют, имеются лишь наполовину, лишь как отголоски. Они есть и в то же время их нет. Мы, как люди, существуем только, когда посылаем наше "Я" в кости, сухожилия и связки. — В них же есть только отзвук: они слышат и не знают, что они слышали: они услышали призыв и расслышали его только наполовину, забыли его, потому что их память лежит в системе, которая составлена из костей, сухожилий и связок. Поэтому Мефистофель, которой должен прежде всего иметь дело с путями, предстоящими физическому телу, телу Фауста, приходит к необходимости — будучи духовным существом, но желая проявить свои права на Земле — обратиться к этим лемурам, потому что через них он может поймать духовную часть физического тела Фауста. Ибо в основе физического тела лежит также нечто духовное. Это духовное он мог бы перехватить.


Чтобы понять всё это в целом, припомним главу из "Как достигнуть познания высших миров?", где говорится о Страже Порога. Вы найдете там указание, что при прохождении человеком пути высшего развития, его душевные силы, соединенные в обычном познании, разъединяются. Способности воли, чувства и мысли начинают действовать самостоятельно, каждая сама по себе отдельно. Мефистофель, который своим существом остановился на лунном развитии, знал это развитие. И в атавистическом созерцании луны содержалось также и то, что душевные члены человека были разъединены, не были еще объединены в "Я". Так что, когда Мефистофель, сообразно своей природе, хочет захватить духовное существо Фауста, то он должен захватить его в тройственности, он должен схватить его, как духовную часть физического тела — для этого он должен прибегнуть к лемурам. Потом он должен поймать его, как второй член, в эфирном теле, которое отделяется вскоре после смерти, он это знает, здесь он должен поймать его. И потом он должен поймать его в том, что переходит в духовный мир и что отделилось от эфирного тела. Объединенность в "Я" ещё не соответствует его царству, этого он, Мефистофель, еще не знает, он знает еще разъединённость. Поэтому он инстинктивно считает ценным овладение тем, что духовно в физическом теле — эту работу он поручает лемурам. И так как душевное он знает ведь только в разъединённости, то из этой разъединенности он хочет захватить себе сам не зная что: эфирное тело, которое выходит через низшую сочленность человека. Тут он ставит толстых чертей, они должны поймать ему эфирное тело. Но он не знает, как это сделать. Но может ли он поймать духовное существо Фауста в третьем члене, в том, что стремится в духовный мир? Тут он ставит тонких чертей, и хочет таким образом схватить духовное Фауста. Но он должен — я хотел бы сказать — с инстинктом чёрта объединить троичность, которая может ему передать физическое тело прямо в его духовности, эфирное тело, душевно-духовное. 


Эфирное тело... видите ли, с эфиром, который здесь имеется, физика не вполне справляется, потому что эфир имеет замечательное свойство, которое отличает его от обычной материальности: он невесом, в нём нет веса. Обыкновенное земное тяготение не может удержать эфира. Мефистофель хочет его удержать. Хочет удержать его при посредстве духовных существ. Если уж эфир стал духовным, то и удержать его нужно при помощи духовных существ. Для этого пригодны толстые черти, которые, будучи духовными существами, имеют известную тяжесть. Это должны быть пузатые шуты с невероятно толстыми телами, разумеется низенькие, ибо если бы они были выдающимися, то они слишком далеко проникали бы в высшие области, они должны быть малого сложения, толстыми, духовное у них должно быть родственно Земле, оно должно быть таким, чтобы мочь удержать на Земле то, что хочет улететь к духу. Итак, они должны быть низкими, бочкообразными; всё, в чём выражается их человеческий облик, должно быть неуклюжим. Они должны иметь 
огромные силы в своем, так сказать, приземистом теле. Оттого более духовные члены у них малы, они действительно должны иметь маленькие короткие обрубки рук и кисти. 


Это трудно изобразить на сцене, разве что актёр постарается по возможности двигать только нижнюю часть руки, конечно в этом нужно упражняться и хорошо изучить эти движения. Нос также становится тяжёлым, он развивается и становится у них рогом, уходит в тяжесть, он срастается со лбом в тяжелый орган, который уже не связывает человека с воздухом (носом мы дышим), а действует своей собственной тяжестью. Такого рода существа нужны Мефистофелю, чтобы удержать для него в области Земли эфирное тело, которое, как мы знаем, будучи невесомо, направляется известным путём. Их он должен поставить, чтобы они могли схватить эфирное тело, когда оно появится из низших областей тела Фауста. Поэтому он приказывает:


"Удвойте шаг! Спешите, господа! 


Рогов прямых, рогов кривых не мало


У нас! Вы, черти старого закала, 


Пасть адову несите мне  сюда!


Пастей у ада, правда, много,много! 


И жрут они по рангам, по чинам!


Но в будущем все это слишком строго


распределять не нужно  будет нам".


(Слева раскрывается страшная адская пасть).


"Клыки торчат; со свода истекает,


Ярясь бурливо, пламени  поток;


А сзади город огненный сверкает


В пожаре вечном, страшен и высок".


Конечно, это тот же огненный город, который выступает у  Данте!


Тогда появляются сначала толстые черти с коротким и прямым рогом. И он их описывает: "Вы, плуты, краснощёкие пузаны..."


Итак, они находятся в том же состоянии, что и лунные существа, которые дышали ещё огнём, а не воздухом:


"Вы, плуты, краснощекие пузаны,


взрощённые на сере и огне,


С недвижной шеей толстые чурбаны..."


Итак, всё это у них неподвижно-подвижность, ведь уже наполовину духовно. В них всё неуклюже, неповоротливо, все в них устроено так, что они насильно вовлекают дух в тяжесть, потому что они должны ведь удержать лёгкий эфир. И здесь он их ставит.


"Смотрите вниз: как фосфор, в глубине,


Не светится ль душа?"


Не выходит ли там эфирное тело, которое они должны поймать.


"Это душа, Психея с крыльями".


Он видит это как душу.


"Добудьте мне её! А остальное — червь негодный".


Так что он думает увидеть эфирное тело Фауста в форме дракона.


"Своей печатью я ее напечатлею


И в вихре огненном помчу её с собой!"


И говорит очень точно, когда указывает им:


"Вам, толстяки, теперь одна забота:


От низших сфер не отводите глаз.


Как знать: быть может ей придёт охота


Себе приюта там искать как раз".


Он и не может этого знать, потому что, ведь, он имеет три члена души, он  не знает толком, чего ему нужно держаться.


"В пупке ей любо жить: так наблюдайте..."


Ибо это есть область, где эфирное тело должно прежде всего оставить человека. 


"И чрез него ей выскользнуть не дайте".


Итак, мы имеем здесь толстых чертей с коротким прямым рогом, которые хотят сделать духовное таким, чтобы оно развивало земную тяжесть.


Третью часть Мефистофель хочет захватить при помощи худощавых чертей. Это должны быть совсем тонкие молодчики, опять-таки трудно изобразимые! Всё в них стало совсем тонко и духовно, так что нос и лоб соединились в один рог, который насколько возможно преодолевает материю, преодолевает в таком роде, как то подобает чёрту; это рог кривой и длинный, потому что они должны достигнуть того, чтобы стать в достаточной мере духовными, преодолеть всякую тяжесть Земли. Оттого они вёрткие "шуты", вроде вертящихся волчков, двигаются быстро, как волчки. Они должны быть поставлены, чтобы поймать третье, — то, что уходит в духовный мир. Так что они должны, так сказать, помчаться вслед за теми силами, которые стремятся как раз выйти из тяжести. В противовес тяжести они должны, следовательно, при помощи своих длинных, подвижных членов, которые, в сущности, должны бы вырастать из них, — завертеть волчком то, что не должно быть допущено до земной тяжести. Так они должны проявляться.


Так указывает им Мефистофель:


"А вы, гиганты, рослые шуты (гигантские вертушки) 


Вверх в воздух — выше, вверх смотрите"...


В этом случае значит: чтобы они стали тонкими и длинными. 


"Расправьте руки, когти навострите".


Вместо пальцев вытягиваются длинные когти.


"Не дайте ей вспорхнуть до высоты". (Душе, которая уходит в духовные миры).


"Ей в старом доме жутко; нет сомнений, 


Что к небесам взлетать желает гений".


В отличие от эфирного тела, "гений", который всегда душевно-духовен. Вы видите, таким образом, что согласно тому, как построен человек, четко, ясно очерчены функции лемуров в отношении физического тела, толстых чертей в отношении эфирного тела, худощавых чертей в отношении духовно-душевного.


Теперь приближаются небесные силы, небесное воинство, то есть существа, которые принадлежат к духовным мирам. И дело представлено так, что все, кто может служить Мефистофелю — лемуры, толстые и тонкие черти — не в состоянии ничего достигнуть. Приближается небесное воинство:


"Вестники рая,


Неба сыны,


Тихо слетая


С горней страны,


Прах оживляя,


Грех искупляя, 


Радостъ дарим


Всем мы твореньям


Светлым пареньем 


Следом своим".


Это суть существа, которые хотя также не прошли земного пути, но не претендуют на то, чтобы действовать в сфере Земли, и действуют только на духовно-душевное в человеке. Мефистофель именно деклассирован: он остался духом, лунным духом, и действует в области Земли. Эти же остались в своей области. Поэтому они должны ему казаться похожими на людей, которые еще не стали людьми, которые еще до люди, несовершеннолетние, меньше, чем дети.


"Противных звуков сверху бормотанье


И ненавистный свет нисходит к нам;


Мальчишек и девчонок причитанье


По вкусу лишь святошам и ханжам!" и т.д.


Мефистофель, разумеется, хорошо знает глубокое сродство, которое он как духовное существо имеет с ангелами. И он и они остались духовными существами. Поэтому он говорит на своём языке, что они такие же "черти", — но "под покровом ряс". И начинается борьба этого хора Ангелов с толстыми и тонкими чертями за душу Фауста. Мефистофель также здесь, он должен участвовать в этой борьбе. Он дает указания, потому что что-то угадывает. Что же, собственно, он угадывает? Конечно, вы помните, что он знает душевное, как тройственность. Но это (оно) не способно постигнуть (схватить) единство "Я". Он не верит, что у Фауста единство "Я" настолько сильно, что оно держит вместе тройственность. Это его великое заблуждение. Между тем, как он говорит все только о тройственности души, в это время из духовных миров получает значение единство души, которое держит все вместе. Если бы этого единства, этого "Я-единства", не было, то лемуры могли бы увлечь к себе, для себя, духовное существо физического тела, так что оно не сохранило бы связи со всем миром, с целым Космосом — худощавые черти могли бы захватить душу, гений. Но так как у земного человека между рождением и смертью они связаны через "Я", то, хотя каждое идет своим путем: физическое тело к Земле, эфирное тело в эфирные области, душа — в духовные области, но они остаются в соотношении друг с другом. Остаётся связь. И как скоро имеется эта связь, которая вызывается свойствами "Я", черт ничего не может сделать. И совершенно правильно показано это.


"Что жметесь? Разве так в аду у нас


Ведут себя? Пусть сыплют розы кучей..."


Толстые и худощавые черти чувствуют, что приближается новый элемент. Вестники сыплют розы именно как символ духовной, сверху приходящей любви.


"На место все и слушать мой приказ! 


Цветочками, как будто снежной тучей,


Хотят они засыпать ад кипучий;


Дохните лишь: засохнет все сейчас".


И черти начинают по его приказу.


"Ну, дуйте ж, поддували! Будет! Будет! 


Один ваш чад поблекнуть все принудит. 


Не так свирепо! Полно, будет с вас!"


Они дуют, отгоняя то, что настигает их, как мучение любви, для них это палящий жар, которого они не выдерживают. И они дуют, нo дуют слишком сильно, потому что не могут найти правильной меры. Ибо они не знают того, что приобретается в земном развитии. Мефистофель также знает эту меру лишь поскольку наблюдал её на Земле, из своего собственного опыта он ее не знает. Но так как он долго был в общении с Фаустом и видел, что нужно Фаусту, то, в некотором отношении, он всё-таки знает меру человека.


"Довольно! Эк, как пасти растянули!


Вы чересчур усердно уж дохнули,


Ни в чем нет меры у моих ребят! 


Цветы не только сохнут — уж горят,


Летят и жгут нас силой ядовитой!


Сплотитесь, станьте крепкою защитой!


Слабеют черти! Весь их гнев остыл.


Проник в их сердце чуждый, нежный пыл!"


Для Мефистофеля любовь только ухаживанье, увивание. Он всё переводит в чистый эгоизм. И мы видим, как в разыгрывающейся здесь борьбе, в представлении Мефистофеля — ибо все это разыгрывается в представлении Мефистофеля, который на время переносится в свою старую лунную эпоху — как в его представлении ему кажется возможным захватить душу в ее тройственности, между тем  как она вырывается от него именно через своё единство. Интересно, что как раз в этой сцене мы находим указание на внутреннюю, духовную эволюцию человечества. Только известная ограниченность сознания позволяет думать, оглядываясь на прошлое, что люди всегда были одинаковы, что, следовательно, в душевном отношении римляне, греки, египтяне были более или менее похожи на современных людей, хотя с тех пор многое произошло в эволюции. Люди, которые помнят всегда только несколько самых последних столетий, не замечают изменений, которые произошли с человеком. Но духовные существа замечают это, потому что они видят вещи духовно. Поэтому из слов Мефистофеля, который, разумеется, достаточно стар, и прошёл через всё земное развитие, — из его слов мы видим, что он замечает происшедшую перемену:


"Простёрто тело, дух бежать готов;


Я покажу кровавую расписку".


Итак, чего, собственно, он хочет? Фауст умер. Мефистофель хочет получить душу, которую он знает только как тройственность. Припомним, что Фауст ведь заключил с Мефистофелем договор, написанный даже кровью. Чего же, собственно, хочет теперь Мефистофель — Мефистофель-Ариман? Он хочет сослаться на договор. Если в ту минуту, когда душа покидает тело, он покажет договор — то — так он думает — душа не может от него ускользнуть. Но об этом я лучше не буду дальше говорить, ввиду некоторых злобных слов, которые раздались опять в наше взорванное событиями время. И после того, как наших друзей обвиняли уже в том, что они недостаточно думают о договорах, я не хочу развивать теперь теорию договора, которая могла бы быть снова использована. Пожалуй, могли бы даже сказать — если в этой сцене я стану на сторону не Мефистофеля, а Фауста: что Фауст является настоящим пангерманистом! Я не хочу дальше говорить о том бедственном положении, в каком можно было бы тогда оказаться: так как либо нужно было бы взять сторону Мефистофеля-Аримана, либо — оттого, что Фауст не соглашается с написанной кровью распиской, — подвергнуться тому, что это будет приписано нам как пангерманистское понимание. Итак, промолчим лучше о тех более глубоких истинах, которые пришлось бы развивать, если бы стали говорить о договоре Фауста с Мефистофелем. Оставим это!


Но эволюция в её внутреннем смысле выступает перед нами при словах Мефистофеля, который указывает, что времена изменяются, и вместе с ними изменяются импульсы, которые действуют в развитии человечества. Прежде он умел ещё достаточно хорошо улавливать души, в те старые времена, которые теперь называют эпохой суеверий, но которые были эпохой известного ясновидения. Тогда действительно было легко ещё найти души в их тройственности; тогда, хорошо подготовив дело, — а в случае с Фаустом, он в конце концов всё хорошо подготовил — он мог легко улавливать души. Но теперь, когда приближается пятый послеатлантический период, и было установлено единство души через "Я", он не прошёл ещё в этом полного обучения.


"Но много средств есть ныне и ходов


У чёрта, душу чтоб отнять без риска!


Путь старый— труден, много в нём тревог. 


На новом — знать нас не хотят... Досада!"


В своей мефистофельски-ариманической манере он действительно указывает на пятый послеатлантический период и находит, что "плохо принят" в этом пятом послеатлантическом периоде. Он, чёрт, не очень хорошо принят, потому что его не признают; если даже он где либо представлен как Мефистофель-Ариман, то это представление не соответствует его истинному значению. "Этот народец не чувствует черта 
даже, когда тот держит их за воротник".


Он здесь, он существует, но он не признан. И он зовёт себе помощников, которые, как он думает, могут ему помочь в том, чего он хочет: захватить душу в её тройственности. Но так как она не существует уже в своём первоначальном тройственном образе, это позволяет ей ускользнуть от него. С этим Мефистофелем-Ариманом действительно происходит нечто любопытное. В его области нисходят существа, которые принадлежат к духовному миру, и — да, он влюбляется в этих существ. Гёте совершенно определенно показывает сцену влюбления Мефистофеля в Ангелов. Чёрт умён. И, разумеется, любовные отношения между Мефистофолем и Ангелами представляют собой полнейший абсурд, как говорит об этом и сам Мефистофель, это совершенно немыслимые отношения. Но как же всё-таки происходит, что Мефистофель охвачен этой нелепой влюбленностью? Как, вообще, он может иметь любовные чувства? Если бы он не жил так долго с Фаустом, и не старался соблазнить Фауста и вовлечь его в такого же рода чувства, то они не перешли бы на него. Здесь опять вы встречаете глубокую мудрость, удивительную мудрость. Собственно, чёрт не имеет, конечно, ни эротической, ни какой-либо другой любви в земном смысле. Этого у него нет. И для него любовные отношения совершенно немыслимы, ибо мы знаем, ведь, что Земля есть космос любви. Он же происходит из космоса мудрости. Но он деклассирован, он странствует по земле и хочет всегда вовлечь Землю в свое царство. Благодаря этому, ему постоянно приходится принимать в себя такие свойства, которые развиваются на Земле и уже не соответствуют его природе. Чтобы иметь надежду на овладение душой, он должен препарировать эту душу для черта, — это значит, сделать её способной воспринять те свойства, которые Люцифер насадил вначале. Но через это он сам заражается этими свойствами и становится опять-таки неспособным удержать эту душу. Вы видите здесь у чёрта проявление в крупном масштабе того, что происходит в  малом. Представьте только себе, что ведь и человек также способен пробуждать страсти, но когда он их доводит до известной степени, то они разрушают в то же время его организм. Чёрт должен, так сказать, вампирически вобрать в себя человеческие свойства, чтобы получить возможность пробуждать страсти в Фаусте. Но тем самым он разрушает в себе свою истинную дьявольскую природу. И оттого становится возможным проявление его абсурдной влюблённости в Ангелов, он делается невнимательным и совсем не замечает, что Ангелы похищают у него душу. Это затемнение сознания, этот переход сознания в подсознательное должен был неизбежно у него наступить.


Так как сегодня мы увидим ещё постановку, то я не могу сказать большего. Думаю, что сказанного пока достаточно, чтобы дать некоторое понимание той тройственности, которая лежит как раз в основе этой сцены. Думаю, что, отдаваясь таким рассмотрениям, мы видим, как бесконечно глубоко то, что, по словам самого Гёте, он вложил во вторую часть своего "Фауста".


Люди, которые могли представить себе, что через эволюцию человечества проходит спиритуальная мудрость, что она только в наше время насколько отступила назад, что эта спиритуальная мудрость часто, как тень, покоится в различных правильных и неправильных оккультных сообществах — эти отдельные люди всегда знали, какая глубокая мудрость скрывается в "Фаусте" Гёте, — реальная мудрость, конкретная мировая мудрость. И они высказывались в этом смысле. В 1860 году один из них посвятил манам Гёте [*маны - души предков]  стихотворение, в котором хотел выразить, как сильно он чувствует себя связанным с Гёте в духовной мудрости, хотя в сущности, в силу материалистической учёности своей эпохи этот человек, Освальд Марбах, довольно мало воспринял от Гёте, довольно мало конкретного. И так как духовное знание в то время ещё не родилось, то у него было только смутное чувство, что духовное знание как инстинкт живёт в Гёте. Написанный им комментарий к "Фаусту" не получил широкого признания. Но из стихотворения, посвященного в день масонского великого праздника Мудрости "Манам" Гёте — так говорили всякий раз прежде, когда обращались к бессмертной части человека, причём в "Манам" живёт тот же дух, что живёт в "Манасе", — видно, что хотя бы только полусознательно в отдельных душах всегда была связь с тем великим, что жило в поэзии Гёте. И оттого этот человек, чувствовавший свою связь с "Манам" Гёте, говорит в стихотворении, написанном ко дню Иоанна, к празднику  масонов в 1860 году:


"Тебе — брат — отец — высокий Мейстер!


Через столетие сегодня подаём мы 


В знак преданной любви в союзе свободных духов, 


Свои тесно сплетённые руки; 


Из духов величайший, из свободных свободнейший! 


Тот, к кому стремимся вверх, чтоб стать подобными ему;


Тебе посвящаем себя! Тебе посвящаем своих сыновей,


Чтоб здание наше однажды увенчалось совершенством! 


Стремился ты, как мы, но стремление твоё к самопознанию,


Дарующему мудрость, всегда одушевлялось цветущей вечно жизнью,


Силой созиданья, что шествует к делам, к деяньям, 


Восходящим к свету, которой излучает блеск вечной красоты:


Ты, как Израиль, боролся с Богом, пока не одержал победы над собой самим!


Что нас таинственно с тобой связует,


Ни одним словом не будет предано непосвящённым; 


Но да будет оно громко возвещено всем народам 


Неустанными делами чистой любви, ясным светом,


Что зажигает дух от духа, зеленеющим всегда 


Посевом вечной жизни. Ты впереди, о Мейстер! 


Куда ушёл, влечёт нас вслед тебе неутолимое желанье!"



              Пусть же снова наступит такое время, когда эти слова станут и смогут стать правдой.





Назад       Далее      

  Рейтинг SunHome.ru