RUDOLF-STEINER.RU

Библиотека
антропософского движения
   
Главная

Каталог ПCC Р. Штейнера (GA)

Духовнонаучные комментарии к "Фаусту" Гёте, т.I, GA_272

Лекция четырнадцатая     10 сентября 1916 года


Взгляд в искомую Гёте истинную  действительность.


Я попытаюсь сегодня и завтра, исходя из поэмы о Фаусте, сказать нечто об известных отношениях человека к духовному миру. Кто углубится в эту поэму, действительно вооруженный средствами Духовной Науки, тот может заметить, что именно в этих последних сценах Гёте хотел высказать нечто глубочайшее из того, что он завоевал себе во внутреннем переживании как мировоззрение в течение своей долгой земной жизни. Под мировоззрением в этом случае понимается также то, что Гете как бы инстинктивно, хотел бы я сказать — как бы просто в придачу, показал эти сцены так, что из них чувствуется вместе с тем его отношение к развитию человечества, к импульсам развития человечества, поскольку они были открыты его познанию. Когда мы сближаем духовнонаучные идеи с образами, созданными Гёте в его "Фаусте", то, разумеется, это следует понимать в совершенно определённом смысле. Было бы полнейшей ошибкой, если бы вы представили себе дело так, что Гёте взял сначала эти идеи, о которых идет речь — как основу, и потом, так сказать, как вешают платье на вешалку, навесил на них речи действующих лиц и их характеристики. Ничего подобного не произошло. И когда об этих образах гётева "Фауста" говорят так, как мы хотим о них говорить, то это следует понимать так, что Гёте знал эти образы, так сказать, лицом к лицу, и обрисовал их так, как он мог их обрисовать, но что Духовная Наука с полным правом может пойти еще глубже.


Не правда ли, когда вы встречаете человека, которого видите в первый раз, то вы не сразу узнаете все, что есть в его душе, и, тем не менее, всё это есть в его душе. И если после этой первой встречи вы обрисуете этого человека, то может вполне случиться, что вы обрисуете в нём только нечто внешнее. И, все-таки, это будет тот же самый человек, которого, возможно, после ряда встреч вы ж;е сами, или кто-нибудь другой, кто способен глубже взглянуть в душу, должен будет обрисовать с помощью гораздо более глубоких идей. Поэтому, когда я, чтобы выразить то значительное, что может быть сказано в связи с поэмой о Фаусте, ставлю прежде всего вопрос: чем является этот Мефистофель у Гёте, то этого именно нельзя понимать в том смысле, будто Гете имел в своём сознании те идеи, которые я должен вам сообщить, говоря о Мефистофеле. Гёте охарактеризовал  Мефистофеля таким, как он его знал, но независимо от этого Мефистофель — каков он в действительности — остаётся все же определённой фигурой, которую можно охарактеризовать также при помощи духовнонаучных идей; и значительно как раз то, что благодаря этой духовнонаучной характеристике можно более глубоко взглянуть в индивидуальность Мефистофеля и других, выступающих в "Фаусте" образов.


В смысле Духовной Науки такую фигуру, как Мефистофель, нужно во всяком случае представлять себе как остановившуюся в известном отношении на ступени старого лунного развития. Это, так сказать, предпосылка, духовнонаучная предпосылка, что Мефистофель — существо, не прошедшее в соответствующей форме того развития, через которое оно должно было бы пройти при переходе от Луны, или даже от Солнца к Земле. Но когда он выступает перед нами, — выступает, разумеется, духовно-визионарно — то хотя он, этот Мефистофель, появляется перед нами в человеческом образе, мы, несомненно, ошиблись бы, если бы, например, сказали: по сравнению с человеческим развитием, он отстал на Луне. Он, Мефистофель, совершенно определённо стоит на Земле выше, чем стоит на Земле человек, конечно, в смысле своего развития, а не в смысле своей способности ко злу. Вы, без сомнения, можете, если хотите, назвать низшим состоянием эту гениальную одарённость Мефистофеля в отношении зла. Но он есть существо высшего иерархического порядка, чем человек, — это, в конце концов, само собой разумеется. И, следовательно, если бы мы вернулись назад к старому лунному развитию, то нашли бы там, что во всём лунном развитии человек стоит  совершенно отчётливо ниже развития Мефистофеля, ниже того существа, из которого на Земле сложился Мефистофель. Итак, мы должны искать в Мефистофеле высшее существо, существо, которое остановилось на лунной ступени, обладая более высокими способностями, чем те, какими когда-либо обладал человек. С помощью какой аналогии могли бы мы еще, так сказать, уяснить себе, как, собственно, устроено такого рода существо.


Предположим, что мы рассматриваем наше теперешнее земное развитие. Ведь и в этом нашем теперешнем земном развитии мы находим, что одни люди пошли в своей развитии дальше вперёд, чем другие. Есть люди, которые решительно обогнали других в своем развитии — мы говорим даже в земном развитии о людях, которые прошли через инициацию и которые — хотя для всех это ещё не наступило в современном цикле Земли — взирают уже в мир, лежащий по ту сторону Порога. Конечно, существует также соответственно преуспевающее развитие для такого рода ушедших вперёд людей. Но и эти люди могут известным образом останавливаться на ступенях своего земного развития и переходить в жизнь Юпитера, как бы говоря: если бы всё шло тем: путём, каким идет правильное мировое развитие, то теперь на Юпитере мы прошли бы через то или другое; но мы не хотим этого; мы остаёмся на той точке, которой мы достигли во время земного развития. Эта точка может быть выше той, которая могла быть достигнута людьми во время земного развития: она может быть такова, что уже во время земного развития было предвосхищено развитие Юпитера.


Но эти существа — в данном случае люди — всё же останавливаются на точке, которой они достигли уже на Земле, и входят в жизнь Юпитера с таким развитием Юпитера, какое они прошли уже во время земного периода. Таким образом, они отстали в смысле своих собственных возможностей, но не отстали в смысле общего хода развития. Они только проходят своё развитие не так, как его будут проходить затем люди на Юпитере; они остаются земными существами, земными людьми, но они  несут в себе уже с Земли развитие Юпитера.


Вы должны именно вполне отчетливо уяснять себе, что некоторые события эволюции, подобные тем, которые я сейчас охарактеризовал, фактически существуют. Перенесите сейчас то, что я сказал о Юпитере и Земле, на Луну и Землю, тогда вы получите приблизительное представление о том, что такое есть Мефистофель, который  выступает в "Фаусте" Гёте. Его нужно отнести к ариманической иерархии вследствие того, что он предупредил земное развитие человека уже во время старой Луны, и теперь появляется на Земле, внося в её развитие не тот земной разум, земной рассудок, земную индивидуальность, какие даются Землёй, а вносит их такими, как получил на старой Луне, воспринял на старой Луне. Оттого в "Прологе на небесах" он с такой силой чувствует свое бесконечное превосходство над человеком — Фаустом. И он действительно превосходит его, человека, — Фауста, ибо, по мысли Гёте, Фауст должен быть истинно земным человеком, который только не остался в сфере косности, но который стоит все же всецело на силах Земли, земных импульсах, когда развивает то, что ему надлежит развить в своей душе. Фауст — это земной человек, земной воин. Мефистофель стоит перед ним как лунный человек, который чувствует свое огромное превосходство, ибо еще в духовных регионах Луны он воспринял уже разум и науку, которую земные люди получат лишь на Земле. Оттого Мефистофель может быть только духовным существом. Если бы он принял человеческий образ, как всякий другой человек, то он должен был бы подчиниться также и земной эволюции. Но он этого не делает. Таким образом, в Мефистофеле мы видим существо, которое может чувствовать себя стоящим чрезвычайно высоко над земным человеком.


Но так как только во время земного развития впервые наступает возможность иметь моральные импульсы, — припомните лекции последних недель, — так как только во время земного развития впервые появляются человечески-моральные импульсы, появляется все то, что происходит от импульсов любви, то Мефистофель, который удержал ведь свое лунное развитие, просто лишён этих импульсов любви. Он просто их не имеет. Таким образом, он есть духовное существо, принадлежащее к иерархии, которая, благодаря тому, что она удержалась на прошлом и в более ранних эпохах поднялась уже довольно далеко, обладает известной высотой именно в силу всей своей сущности.


Противопоставим этому Мефистофелю более совершенных ангелов. Предположим, что рядом с Мефистофелем стоял бы теперешний ангел, то есть существо, которое теперь является ангелом. Что же это за существо, которое теперь является ангелом? Это есть существо, которое во время развития Юпитера должно спуститься, чтобы оказать людям Юпитера те услуги, которые другие существа— скажем, например, существа Архангелов — оказывают земному человечеству. Это ангельское существо, которое, разумеется, есть существо духовное — если просто сопоставить его с Мефистофелем, оказывается менее подвинутым в эволюции, чем сам Мефистофель, или, лучше сказать, чем та иерархия, к которой принадлежит он. В смысле интеллектуальности эти ангельские существа только во время развития Юпитера могут достигнуть того, чего — благодаря своей иерархии, а не благодаря себе самому, если мы рассматриваем его, как лунного человека, как лунного посвященного, — Мефистофель достиг уже на Луне. Можно было бы пожалуй, сказать, что непосредственный повелитель Мефистофеля есть даже чрезвычайно высоко стоящее существо, хотя и отставшее в эволюции, но стоящее так высоко, что существо такого ранга, как, например, архангел Михаил, чувствует себя ниже рангом этого непосредственного повелителя Мефистофеля. Такие события эволюции усложняют иерархический порядок духовных существ. Мефистофель подвинулся далеко вперёд в развитии во время Луны. Благодаря этому он опередил обыкновенное развитие ангелов, нормальное развитие ангелов. Но такое существо, как Мефистофель, остаётся духовным. И так как он есть дух, то он имеет нечто родственное с обыкновенным развитием ангелов, с нормальным развитием ангелов, — ибо ангелы также суть духи. Следовательно, мы можем сказать: с мефистофельской точки зрения вполне правильно, когда Мефистофель называет ангелов "несовершеннолетний народ". По сравнению с ним, они действительно несовершеннолетние: в том развитии, которому он придаёт особенную ценность, они не достигли того, чего достиг он сам.


Но в иерархии ангелов имеются опять-таки самые различные ступени эволюции. Мы можем — говоря филистерски-педантичным языком — признать в развитии ангелов наличность нормальной ступени эволюции. Но мы должны также признать, что известные ангелы отстали, что они — если я могу употребить это словообразование — олюциферились; по сравнению с нормальным развитием, некоторые ангелы отстают, люциферизируются, останавливаются на более ранних ступенях. Ангелы, которые люциферизировались ещё до лемурийской эпохи Земли, занимают совершенно особое положение. Почему же они могли тогда стать люциферическими? Если я скажу популярно, хотя это будет только приблизительным намеком — потому что иначе быть не может — то я  должен сказать: предстояло лунное развитие именно той группы существ, которая была человеком. И произошло то, что называют люциферическим искушением со стороны духовных существ, которые люциферизировались. Эта люциферизация привела к тому, что в лемурийскую эпоху известные существа вызвали в человеке то, что вы знаете из моего "Очерка Тайноведения"; затем в атлантическую эпоху ариманическое развитие вызвало то, что вы опять-таки знаете из "Очерка Тайноведения" и из прочитанных здесь лекций.


Таким образом, мы должны сказать: с люциферической стороны, во время всей лемурийской эпохи к человечеству приходил известный импульс, в котором участвовали все  до тех пор люциферизировавшиеся существа. Этот импульс заключался в том, что во время земного развития человек спустился в материальное, глубже, чем он должен был это сделать в последовательном развитии; так что его желания, устремления и страсти — можно сказать — были тесно спутаны с материальным развитием. Это должно было быть уравновешено. И это было сделано при помощи ариманического импульса, так что человек колеблется в равновесии между люциферическим и ариманическим развитием. И то, что человек колеблется таким образом между люциферическим и ариманическим развитием, было, в известном высшем смысле, опять-таки в плане последовательной эволюции; это лежит в плане последовательной эволюции.


После того, как я представил вам это, вы можете сказать себе: Фаусту, истинно земному человеку, необходимо должны будут противостоять люциферические и ариманические силы. И в Мефистофеле, которого Гёте ставит рядом с Фаустом, он показывает нам, главным образом, ариманические силы, представителя ариманических сил. Мы уже говорили с вами о том, почему Гёте не показал, отчетливо, как приближаются к Фаусту люциферические импульсы. Но, как я это отметил, повсюду просвечивает, что Гете поставил, собственно, Фауста посредине между мефистофельскими и люциферическими силами. Я неоднократно подчёркивал: в свою эпоху, когда еще не было духовного знания в том виде, как теперь, Гёте не мог вполне уяснить себе отношение человека Фауста к Ариману-Мефистофелю и к  Люциферу. Но у него было некоторое инстинктивное знание, что Фауст противостоит этим двум импульсам.


Спросим себя теперь, в чем же, собственно, заключается то, что хотел сделать с людьми сам Мефистофель или же родственные ему  силы? Поистине, то, что хотел сделать с людьми Мефистофель, есть ни что иное, как то, отчего стало бы невозможным существование людей на Земле, действительно стало бы невозможным. Ибо то, что произошло лишь на Земле, есть размножение людей через пол, через мужское — женское. Мефистофель как истинный, — хотя отставший — лунный посвященный, абсолютно не может этого допустить, и видит свою задачу в том, чтобы устранить из мира возможность полового размножения человечества на Земле. Этого не должно быть на Земле. 


Скажем коротко: нормальное развитие человека на Земле заключается именно в том, что человеческий род продолжается посредством полового размножения. Но Мефистофель хотел остановиться на лунном развитии. Поэтому он не хотел, чтобы любовь на Земле приводила к любви половой. Мефистофель враг половой любви на Земле. Он её решительный враг. Поэтому он чувствует себя — и Гёте характеризует это совершенно правильно — особенно призванным довести до абсурда всё, что так или иначе ведет к половой любви. Чего он хочет в этом отношении, — прочтите только внимательно сцены с Гретхен, и вы почувствуете — он хочет всевозможных вещей, отвечающих характеру Аримана-Мефистофеля, но он не хочет допустить, чтобы между Фаустом и Гретхен возникла настоящая человеческая, земная половая любовь. Он не может потерпеть её ни в Фаусте, ни в Гретхен.


Зато он в своем подлинном элементе, когда в лаборатории зарождается Гомункул. И вы знаете, из прежде прочитанных лекций о Фаусте, что Гомункул появляется для того, чтобы стать причиной порождения из сил самой природы, помимо половой любви — например, Елены. Эту задачу ставит себе Мефистофель: произвести не такое человечество, которое в смысле последовательного развития размножается через половую любовь, но другим путём, с помощью сил, присущих Ариману, породить такой род существ, который не соответствует человеческому роду, предназначенному для Земли. Ибо, кроме гомункула, вспомните Евфориона, вспомните все обстоятельства появления вновь Елены — во всём этом замешан Мефистофель. И ни в чем этом не должно быть заметно действия правильной половой любви. Так что в этой поэме роль Мефистофеля уже совершенно точно указана и может быть вполне подтверждена духовной наукой. Невероятная глубина заключается в этом. И возьмите теперь удивительные слова Мефистофеля при первом же появлении небесного воинства:


"Противных звуков сверху бормотанье


И ненавистный свет нисходит к нам —


Мальчишек в девчонок причитанье


По вкусу лишь святошам и ханжам.


Вы знаете, как гибель замышляли


Людскому роду мы в проклятый час". 


Так он утверждает, что они знали об этом, когда созерцали, как Мефистофель и его собратья замышляли уничтожение человеческого рода. Дальше он говорит, как бы заимствуя язык земного человека: "Все злейшее, что мы осуществляли" — Злейшее есть именно это уничтожение человеческого рода. Оно названо злейшим.


Безмерна глубина того, что было испорчено мнимыми поправками в таком изречении, но когда-то оно было явным. Тогда люди хотя бы при помощи атавистического ясновидения проникали в эти реальности, на которые указывается, например, в приведенном изречении. Из этого знания основ бытия вышел пятый послеатлантический период. Он уклонился в двух направлениях. Одно из этих направлений я некоторым образом охарактеризовал вам как инициацию пятого послеатлантического периода, которую я показал на Бэконе Веруламском, на лорде Бэконе (XVII век). Здесь мы имеем стремление трактовать все, что выходит за пределы чувственно-воспринимаемого, как только идолы. Вы знаете, Бэкон принимал четыре вида идолов. Мы их уже перечисляли.


Через посредство ума Бэкона в этом выражает себя одна из тенденций начала пятого послеатлантического периода: все строить лишь на познании, которое приобретается путем чувственного созерцания, и понятий, которые в свою очередь являются результатом чувственного созерцания. Всё, что выходит за пределы чувственного созерцания, есть идол, содержание которого исчерпывается, собственно, в словах. Таково это направление, которое мы уже обсуждали в другой лекции (кумиры, ходячие слова, теории).


Представьте себе теперь схематически то направление, которое выражается, например, в словах: "О, солнце, царь этого мира", и которое ещё глубже проникает в основы бытия, — представьте себе его продолжение. Если бы оно хотело только само своей силой продолжить своё развитие из четвёртого в пятый послеатлантический период, то оно пошло бы так (рисунок по прямой). Развитие, которое ведёт к идолам, направляется вниз от этой (прямой) эволюции (на рисунке синяя линия), оно не признает, что в области действительности духовное находят так же непосредственно, как находят чувственное; оно отрицает духовное и рассматривает его только как содержащееся в словах-идолах — это развитие установлено, следовательно, Бэконом.


Рис.4


Что было бы его противоположностью? Его противоположностью было бы такое развитие, которое признавало бы, что существует только духовное, душевно-духовное, и не признавало бы физически-материального. Это было бы его противоположностью. И мы могли бы тогда спросить: имеется ли также и такое развитие? И подобно тому, как Бэкон говорит: только чувствственная действительность есть действительность, всё другое суть слова-идолы, нет ли также какого-нибудь выражения для противоположного мнения, что существует только духовно-действительное, а не материально-физическое, которое вступает в чувства? Это также имеется. Немного позднее Бэкона жил Беркли, Георг Беркли, и он представил собой эту линию развития (на рисунке красная линия). Уясним себе в нескольких словах, в чем заключается сущность мировоззрения Беркли.


Беркли держался воззрения, которое проистекало для него из его теологического мировоззрения, — он был, в конце концов, епископом — он держался воззрения, что всё, что есть вне человека и что воспринимается чувствами, существует лишь до тех пор, пока оно воспринимается чувствами. Пожалуй, это воззрение можно лучше всего обрисовать на противопоставлении: предположите теперь, исходя из воззрения, которое по сравнению с берклианством, я хотел бы сказать, будет наивным, — предположите следующее: входя сюда, вы видите, скажем, сидящего здесь г-на Бауэра, но вы полагаете, что он сидел здесь уже раньше и что вы увидели его потом. Как сказано, нет никакой возможности доказать, что то, что вы видите сидящим на стуле, было здесь также и до того, как вы это увидели. И когда вы уходите, то вы полагаете, что этот господин остается и продолжает сидеть здесь после того, как вы повернулись к нему спиной и ушли. Беркли же утверждает: ничто не доказывает, что то, что вы видите, продолжает и потом здесь сидеть. Оно сидит, пока вы на него смотрите, ибо это есть живое — живое образование в глазу: и как могло бы существовать это образование, если бы вы не смотрели? Мировоззрение Бэкона можно вполне доказать логически. Так как в берклианстве нет никаких противоречий, которые могли бы  быть вскрыты логически, то также можно доказать логически и мировоззрение Беркли; оно несомненно, подтверждается логикой, хотя и не соответствует наивному сознанию. Беркли, конечно, не думает, что когда вы входите, то вы создаете г-на Бауэра, и когда уходите, то опять его убиваете — этого он как раз не думает, но он того мнения, что то, что вы видите, образуется вместе с вашим видением и вновь исчезает, когда вы перестаете смотреть.


Быть — это значит быть в чьем-то восприятии. И иного бытия, чем бытие в чьем-то восприятии не существует в окружающем нас мире. Поэтому вы можете теперь представить себе, что для Беркли вообще весь чувственный мир есть всегда лишь в появлении. Вы взглянули — он здесь; отвели взгляд — он исчез, его уже нет. Следовательно, все это существует только в ваших созерцаниях. Как сказано: "Кроме восприятия нет ничего, кроме процесса восприятия". Но за этим процессом восприятия, который, следовательно, есть ни что иное, как процесс восприятия — за ним есть божественно-духовное бытие. Кроме нашего восприятия, с г-ном Бауэром имеет дело еще Бог, который посадил его, как хотел. И когда вы входите, то этот Бог из того, что есть только в нем, порождает в вас образ г-на Бауэра; потом, когда вы уходите, он заставляет его вновь исчезнуть. Следовательно, этого чувственного мира не существует, существует только душевно-духовное. Все вы, сидящие здесь передо мной — только создание моих глаз. Кроме того, что является созданием моих глаз, есть еще божественно-духовное, душевно-духовный мир, который, однако, содержит и несет вас совсем иными, чем то, какими вы являетесь как создание моих глаз.


Я лишь коротко охарактеризовал это воззрение. Оно действительно строго доказуемо философски. Но оно — можно сказать — есть то, другую половину чего дает бэконианство. И в этих двух направлениях — в красном и синем, качается, как маятник, все мировоззрение пятого послеатлантического периода. Или это мировоззрение запутывается в признании только лишь чувственно-действительного и благодаря этому заявляет о своем бессилии рассмотреть в чувственно-действительном реально-духовное, или оно исчерпывается исключительно признанием духовно-душевного, видит во всем только Бога и божественные мысли и проявляет свое бессилие спуститься от жизни в Боге и божественных мыслях — к чувственной действительности. Эти два заблуждения несомненно наблюдаются в пятом послеатлантическом периоде. И кто рассматривает духовную жизнь, как она развивается вне эзотерики, тот найдёт её в направлении этих двух линий,— красной или синей. Внешнее экзотерическое не лежит в том, что я нарисовал здесь, как белую линию.


Можно сказать, что человек пятого послеатлантического периода попадает как бы в известное напряжение между этими двумя воззрениями на мир, и Гёте интенсивно чувствовал это напряжение. Я представил вам здесь — можно сказать — теоретически более философские импульсы, но на них дело не остановилось. Также и вся жизнь уклоняется в сторону этих двух заблуждений: в сторону только душевно-духовного, или только чувственно-материального. Гёте сильнейшим образом чувствовал это напряжение. Вы нисколько не удивитесь, что он чувствовал всё то, что во внешнем мире живет — можно сказать — под влиянием потока синей линии, ибо так идет, в основном, вообще развитие в нашем пятом послеатлантическом периоде: наивозможно больше в сторону материального и к признанию только одного материального.


Но Гёте чувствовал уже и другую линию. Чувствовал её глубоко; и во времена Гёте было действительно — хотел бы я сказать — еще не так опасно называть материализм материалистичным. Тогда было ещё не так опасно указывать на заблуждения синей линии; теперь Духовная Наука должна указывать на заблуждения синей линии, и поэтому должна будет выдерживать все удары, все страшные удары, которые необходимо должны последовать, ибо то, что хочет направиться в мир, как познание, встречает всегда прежде всего лишь предубеждение, даже ненависть. И материализм будет всё более и более объявлен священным: разумеется на светский манер, но все-таки можно сказать: материализм будет объявлен священным. Как близка уже современная материалистическая медицина и многие другие устремления к тому, чтобы объявить себя священными. Преследования, которые можно было бы назвать инквизиторскими, которые прежде бывали уже в другой области, выступят в области материализма; теперь они только ещё начинаются, только начинают заявлять о себе, хотя в изменённой форме. Возражение против материалистической окраски познания подвергнется не меньшему преследованию со стороны инквизиции будущего, которая выступит в несколько иных формах, чем формы инквизиции прошлого, которая преследовала соответствующие стремления прежнего времени. Пусть  только не думают, что в отклонениях в сторону синей линии не может также хорошо проявиться нетерпимость, как она проявлялась уже в других областях.


Не так ясно выступала в более ранние времена красная линия. Она обособилась только в пятом послеатлантическом периоде и даже несколько позднее, чем синяя линия: но она содержалась уже в устремлениях прежнего времени... Теперь она впервые появилась в обособленной форме и нашла своего наиболее значительного, крупного философского представителя именно в Беркли. Но у нее было много и других представителей. И хотя отчётливо она выступила впервые в пятом послеатлантическом периоде, но известные вещи сохранились в ней из тех форм, какие она имела прежде. Поэтому во времена Гёте было уже опасно правильным образом говорить о красной линии, между тем как о синей линии Гёте мог ещё говорить совершенно свободно. О красной линии говорить было опасно. Ибо, что, собственно, стремится по пути этой красной линии? Здесь проходят все те мировоззрения, которые избегают окидывать взглядом мир, всю обширность мира и предпочитают наслаждаться духовно-душевным вообще — тем духовно-душевным, которое хочет оставаться бессильным по отношению к чувственному откровению, теми мировоззрениями, которые, хотя и желают говорить о сверхчувственном, но не хотят ничего познавать. Здесь мы имеем обширную область, область, к которой мало-помалу примкнули почти все религиозные исповедания и секты; ибо особенность этих мировоззрений в том, что они, в сущности, отказываются от понимания мира и хотят говорить только вообще о сверхчувственном и блаженствовать в этих речах. Они не хотят приобрести себе положительной, конкретной силы познания, чтобы в своих речах и стремлениях подлинно коснуться мира действительности. Вы, может быть, лучше поймете меня, если я попытаюсь выразить это следующим образом.


Представьте только себе, как может проходить теперь жизнь обыкновенного среднего человека. Шесть дней в неделю он находится — скажем — на фабрике, или в конторе, или ещё где-либо. Там он включён в чисто материальную деятельность, которая исчерпываемся в одних чувственных наблюдениях. В них не вмешивается теперь ничего духовного, все меньше и меньше духовного примешивается к ним. И, наоборот, кто хочет внести в это что-либо духовное, тот рассматривается здесь как совсем сумасшедший. Но в этой области функционируют все те силы, которые хочет познавать современная наука. Здесь функционируют все те человеческие связи, которыми хочет овладеть познание: короче, здесь развиваются все те мысли и понятия, которые ограничиваются раскрывающейся перед вашими глазами действительностью, и, предположим затем, — предположим, в лучшем для него случае, что этот человек, который, следовательно, в течение всей недели был занят в конторе или на фабрике одним только материально-познаваемым или изучал одно только материально-познаваемое, — так как, в конце концов, в обычных школах изучается также ведь не что иное, как материально познаваемое — предположим, что этот человек — опять-таки в лучшем для него случае, с известной искренностью — идёт в воскресенье в церковь и слушает, как там говорится о том, о чём говорят в церкви теперь, после эволюции, слагавшейся в ряде столетий.


Попробуйте тогда, если сможете — хочу сказать, если вы для этого достаточно часто бывали в церкви и с открытым слухом слушали проповеди, если вы с открытыми глазами видели, что там происходит — попробуйте спросить себя, содержится ли в том, что там говорится, хоть что-нибудь, что было бы способно объяснить окружающий нас мир. Правда, предполагается, что бог, о котором здесь говорят, лежит в основе мира, но нигде и никак не говорится о том, каким образом его импульсы, его силы действуют в мире. Имеется свое мировоззрение для шести дней недели (синяя линия), своё мировоззрение для воскресного дня (красная линия). И нигде нет никакой связи между тем и другим, если мы действительно понимаем эти вещи. Спросите только, какое отношение имеет то, что говорится с кафедры, к химии, к физике, к биологии? Этого отношения совсем не ищут, оно даже отвергается.


Возьмите, напротив, Духовную Науку, и вы сразу увидите, в чем здесь дело. Духовная Наука не говорит о чувственно-материальном мире так, как говорит обычная физика, обычная химия, но она говорит о физически-чувственном мире так, что во все частности может влиться то, что она говорит о духовном м:ире. У неё нет будничного и праздничного воззрений, но есть воззрение, которое движется по всему духовному миру и как бы изливается вниз во все частности физически-чувственного мира. Она не оказывается подобно берклианству, бессильной, исходя из духовного мира, охватить чувственный мир; она не является подобно бэконизму, бессильной найти в
чувственном мире не одних только идолов, но подлинный дух. Отчего же это происходит? 


Да мы ведь уже поняли это. Для пятого послеатлантического периода было вполне закономерно, что выступила эволюция, которая схематически дана синей линией. Родоначальником её мы могли назвать, некоторым образом, Бэкона. Человек должен был однажды погрузиться в материю — я неоднократно разъяснял это и указывал, что Духовное Знание, разумеется, не является противником материализма и понимает, почему материальное развитие познается в пятом послеатлантическом периоде. Но это познание невозможно без того, чтобы человек допустил к себе инспирации такого рода духа, как Ариман. И сколько бы времени вы не предоставили этому материализму пятого послеатлантического периода развиваться в своем ариманическом направлении, он должен будет, со своей стороны, — вы можете быть в этом уверены не потому, что это я говорю, но потому, что вы поймёте это из всего смысла Духовной Науки, — он, этот материалистически-ариманический дух, должен будет держаться того, в чём Ариман-Мефистофель поклялся себе в злейший час: не иметь никакого дела с правомерным развитием человеческого рода на земле. Поэтому наука, которая вырастает из этого материализма, никогда не придёт к проницанию тайны человеческого воплощения, загадки эмбриологии и т.д. — никогда! Она могла бы прийти к пониманию возникновения таких существ, которые могут образоваться тем же путём, как гомункул. Но к пониманию возникновения человеческой жизни никогда не придет эта наука. И это только один поток эволюции, который можно представить синей линией, но многое, многое связано с этим ариманизмом. Наука есть только одна его часть. Но этот ариманизм проникает во всю культуру.


Другой можно представить красной линией. Гёте глубоко чувствовал также и его, только ему было — хотел бы я сказать — невозможно так ясно, так совершенно отчетливо установить образы для этой красной линии. Для синей линии он установил Мефистофеля, его толстых и худощавых чертей и лемуров. Там они предстоят перед нами. На это он осмелился. Ибо те, кто говорит о лемурах и о толстых и худощавых чертях, подвергаются осуждению только с настоящего времени, будут подвергаться всё больше и больше, особенно, если они говорят в смысле Духовной Науки. Во времена Гёте это было еще, так сказать, менее опасно. Но опасно было другое, что Гёте также проницательно видел, и видел достаточно хорошо; это было то, что он знал: если эта красная линия утвердится в наше время, если действительно существует воззрение, которое проявляет и будет проявлять всё больше и больше своё бессилие перейти от признания душевно-духовного бытия к постижению действительного мира, то это вызывается тем, что известные люциферические духи препятствуют тому, чтобы течения, которые были правомерными прежде, продолжали своё дальнейшее развитие. Люциферическая сущность препятствует известным религиозным и сектантским теориям продолжать свое дальнейшее развитие, отчего они и не могут постигать внешнего мира и останавливаются на признании только душевно-духовного. Берклианство есть лишь особое проявление этого. Это основано на люциферической задержке. Как, например, это выражается у Гёте? Мефистофель вспоминает себя и своих собратьев в прошлом, тех, что когда-то в злейшие часы — на языке Мефистофеля это имеет другое значение — поклялись уничтожить человеческий род, другими словами, не захотели ничего знать о способе, каким человечество населяет Землю.


Мефистофель вспоминает о том, что было самым существенным для него, когда — образно говоря — в ариманическую эпоху он присутствовал на значительном собрании своих духов, которые тогда порешили: на Земле никогда ни один человек не должен родиться естественным образом, но силы, которые существуют на Земле, как половые силы, должны быть употреблены совсем на другое. Так решили эти ариманические существа в древнее время: не допустить даже появления любви полов. И Гёте говорит, разумеется, не идентифицируя себя с Мефистофелем, но как бы мысля его мыслями: есть иного рода инспирированные — инспирированные не Мефистофелем, но также инспирированные; и хотя они ничего не говорят о том, что человеческий род на Земле не должен размножаться обычным человеческим способом, но они начинают молиться, находя, что истинно святую жизнь ведут только те, которые ничего не делают в смысле обыкновенного размножения человечества, не желают об этом ничего знать: то — аскеты, святые, которые по отношению к любви полов делают всем известные вытянутые лица, о чем мы не раз уже говорили. Таких предполагает, водит, усматривает Мефистофель на другой стороне в ангельских хорах. Там видит он инспираторов тех, кто в сущности поклоняется тому, что порешили Мефистофель и его собратья:


"...как гибель замышляли


людскому роду мы в проклятый час,


все злейшее, что мы осуществляли, 


ханжи, нашло благоговенье в вас!" 


Ибо на это направлено благоговенье. Люциферические инспираторы отставших церковных объединений, монашеских братств, сектанских течений находятся там же среди других сонмов. Мефистофель не напрасно говорит высокому мальчику, который ему особенно нравится: "К лицу ль тебе глядеть поповски строго?" Гёте скрыто вложил сюда многое из того, что имел в душе против мировоззрения, которое выступает с поповской миной, против воскресного мировоззрения, которое он мыслил как люциферическое в противовес ариманическому. Мефистофель чувствует себя родственным с теми, кто в своё благоговение воспринял то, что он воспринял в своё знание и волю. Как должны мы понимать все эти вещи чисто духовнонаучно, об этом мы, разумеется, можем еще поговорить. И чисто гётевское — если я так смею сказать — ощущение, есть уже то, что я только что высказал. Здесь прежде всего противостоят друг другу ариманический мир — лемуры, толстые черти, худощавые черти — и нечто, лишь совсем слегка окрашенное люциферически. Гёте выражает это совсем ясно: как сказано, слегка люциферически окрашенное противополагается мефистофельскому, но так закрыто, что это может быть замечено только из слов такой личности, которой — ну да, многое позволено: чёрта. Он-то смеет говорить о "поповских минах", о "милых" мальчиках и т.д.


И в фактах противопоставляется: с одной стороны — Мефистофель, который известным образом взял в заклад душу Фауста. Благодаря чему взял в заклад? Благодаря тому, что прогонял Фауста через все земное, что уходит ниже сферы земного становления и уходит ниже воплощения человека посредством половой любви. Он имеет притязания на душу Фауста благодаря тому, что ввел его во все ариманическое. В том, что через Фауста вошла еще в любовь Гретхен, Мефистофель поистине бессилен, и он в достаточной мере извратил это в нечто противоположное. Затем идёт все чисто ариманически. Применяются чисто ариманические фокусы, чтобы вызвать некоторые внешние явления греческого мира. Чего можно достигнуть путем ариманических ухищрений, это достигается сначала в связи с государственным строем, — скажем это совсем тихо. Затем поиски направляются в сторону воплощения человека, в сторону связи с эволюцией, но с подчеловеческой и подземной эволюцией; в связи с механизированным гомункулом, исторически механизированным
гомункулом: вызывается появление Елены тем способом, который не соответствует земному смыслу человечества. Затем производятся некоторые земные действия — но помощниками являются, в конце концов, ведь совсем не земные фигуры. — "Хватай добычу и забирай-ка"— всё это под влиянием ариманических ухищрений уже весьма сильно захвачено Мефистофелем, и захвачено через то, что он единственно может иметь от истинного земного дара человека.


Так душа Фауста подпадает ему благодаря тому, что он проводит его через пустую бессодержательность, для земного бытия всё это пустая бессодержательность, что однако не мешает ей быть чем-то, требующим огромного ума и знания. Затем душа подпадает ему через другое, — что от истинного земного дара...ну да, что же он от этого дара имеет? Человек только на Земле получил своё "Я", следовательно, свою кровь. Кости, сухожилия, связки — то, что образует кое-как сплетённую полунатуру — это Мефистофель может иметь, но истинный дар Земли, кровь представителя земного человека, физически-материального представителя, он хотя и хотел бы иметь, но этого он ведь не может иметь. Ибо он остался на стадии Луны. От земной крови он может иметь только написанную кровью расписку, только то, что известным образом может быть внесено в абстрактный договор, что не связано с импульсами, которые существуют в реальности, но что остаётся в абстрактности, в виде договора: только это может извлечь Мефистофеля из крови — не самый импульс, а только лишь это. Душа подпала ему. И на его языке это звучит так, будто другие сонмы просто стянули её у него, похитили её хитростью. Но это происходит не так просто. Мы показали вчера, как вплоть до самой смерти Мефистофель держит Фауста ещё достаточно крепко в своих когтях. И если вы возьмете смерть Фауста, как мы её показали вчера, не тогда только, когда Фауст падает, но так, что смерть приходит постепенно, тогда то, что Фауст здесь переживает — и в особенности переживает как то блаженное чувство, которое я обрисовал вчера в конце, после того, как душа отделилась от тела, то это есть нечто пережитое уже внутри духовного мира. Тогда душа Фауста, или как Гёте написал сначала: энтелехия Фауста — завтра мы будем говорить об этой энтелехии — энтелехия Фауста перескальзывает в люциферическую сферу и растворилась бы в люциферической сфере. И Фауст имел бы тогда от этого так же мало, как если бы он подпал Мефистофелю. Подумайте только, что ему здесь угрожает!


(Хор ангелов)






"Пламя любви святой,


К свету направь свой путь!


Истины луч златой, 


Падшим целебен будь,


Чтобы от духа зла 


Власть твоя их спасла, —


В светлый блаженства рай


всех соединяй!"


Но это блаженство привело бы к растворению во Вселенной, к переходу в восьмую сферу! Фауст имел бы в результате всего именно это: имел бы растворение во Вселенной, что было бы идентично уничтожению. И откройте теперь последнюю сцену, о которой я сказал, что она необходимо связана с предыдущим, что она принадлежит к ней, что она должна за нею последовать. Мы видим, что в ней действие продолжается совсем в другой области. Снова появляются ангелы и несут энтелехию Фауста, бессмертную часть Фауста. И в то время, как они несут эту энтелехию, это бессмертное, они говорят, почему они могли её сюда принести. Младшие ангелы — так сказано в последней сцене:


"Эти розы, дар небесный


Грешниц кающихся хора,


Были помощью чудесной


И победу дали скоро:


Драгоценный дух спасли мы!"


Итак, ангелы имеют энтелехию, душу Фауста, не в силу своей собственной природы, а благодаря розам, которые они приняли с любовью от освященных грешниц, из человеческой сферы, то есть из того, что взросло в людях, которые прошли  земную человеческую жизнь, которые действительно развились из условий земной жизни. Гёте переводит всю эволюцию от Мефистофеля, от ангелов к человеческой эволюции, когда показывает, что ангелы спасают энтелехию не своею лишь собственной силой, а тем, что они приняли розы из рук любовью святых грешниц. Это бесконечно глубокая мысль. Этим Гёте выражает свое убеждение в значении идущего вперед человеческого развития, в значении земного развития. И поэтому он должен в самом человеческом существе найти нечто, что преодолевает чисто ариманически-мефистофельское.


Появляется Мефистофель: он владеет лемурами — из костей, сухожилий и связок сплетенными полунатурами — владеет толстыми чертями, худощавыми чертями — я разъяснял, что это означает: это  подчеловеческая природа, которая никогда не могла бы произвести человека (а только лемуров, чертей и т.д.), только она лежит в основе всего этого: природа в том базисе (слое), из которого не мог вырасти человек, — она лежит внутри этого. Внутри этого лежит все то, что может понять мировоззрение, которое направляется по синей линии, но так не должно быть понято то, что нас окружает. В распоряжении Мефистофеля, с его лунной эпохой, имеются только такие силы, которые дают ему власть над лемурами, толстыми и худощавыми чертями, но то, что они извлекают из природы, из земной природы, есть именно лишь нечто мефистофельское; и может быть извлечено другое, чего Мефистофель не может знать, так как он не принимал участия в земном развитии! Это извлекается, когда, исходя из действительного исцеления физической природы, из возвышения физической природы ищут средства с земными силами и элементами:


"Вечный блаженства жар


Вечной любви разгар, 


Скорби кипучей власть 


Бурная к Богу страсть, 


Стрелы ль пронзят меня, 


Копья ль сразят меня, 


Палицы ль бьют меня, 


Молнии ль жгут меня — и т.д."


Здесь вы имеете бурный взрыв сил (бурное стремление) природы, которая принадлежит к человеку, которая несомненно связана также с люциферическим, но  которая поднимается выше. Здесь вы имеете эту природу. И Ангелы имеют задачу на Земле, или задачу для Земли, участвовать в воспитании (в заботе) человеческого рода. Этих Ангелов, которые не отстали, но подвинулись вперёд до участия в воспитании человеческого рода, как это должно быть на Земле, Гёте рассматривает как истинных избавителей. Припомните, какое поручение даёт Господь истинным Ангелам в "Прологе на. небесах":


"А вы, сыны небес и рая, 


Пусть вечно радует вас красота святая;


И ко всему, что есть и будет вновь,


Пусть проникает вас  священная любовь".


В этом они должны оказать помощь, в этом они должны принять участие, и они делают это. В ангельских сонмах действительно подвигаются вперёд те Ангелы, которые имеют дело с любовью — святыми, кающимися грешницами, и принимают от них розы. Как человек воспринимает то, что ему предназначено в земной эволюции, так эти — не остановившиеся на лунном развитии, но идущие вместе с земным развитием вперёд Ангелы — принимают те силы, которые исходят от таких натур, как освещенные любовью грешницы, изображённые в последнем акте. Это подвигает их вперёд. Гёте убеждён в том, что эти Ангелы поднимаются в своём развитии выше над Люциферическим.


Как сказано, всем этим я хотел показать, какова была мысль Гёте и как, в своём роде, Гёте был связан со всеми великими идеями эволюции. Завтра мы будем говорить об этом дальше. Я надеюсь, что из сегодняшних рассмотрений (разъяснений) вы увидели, как Гёте ищет глубин становления и мировых тайн, чтобы создать своего "Фауста", как он хотел дать своё суждение о движущемся вперёд потоке мировоззрений. Да, поистине многое лежит в этом "Фаусте", очень, очень многое лежит в этом "Фаусте"! И нужно прямо сказать: бесконечно многое могло бы приобрести человечество, если бы оно попыталось разобраться во всем том, что — по выражению самого Гёте — "скрыто вложено" в его "Фауста". Но обо всем этом мы будем говорить ещё завтра, а также о некоторых связях этих идей "Фауста" с идеями Духовной Науки.




Назад       Далее      

  Рейтинг SunHome.ru