RUDOLF-STEINER.RU

Библиотека
антропософского движения
   
Главная

Каталог ПCC Р. Штейнера (GA)

Духовнонаучные комментарии к "Фаусту" Гёте, т.II, GA_273

Лекция 2  


Романтическая Вальпургиева Ночь


Я хотел бы сделать вам лишь несколько замечаний относительно "Вальпургиевой ночи", которую мы сыграли вчера и сыграем еще завтра опять, ибо мне кажется все же важным иметь правильное представление о том, как эта "Вальпургиева ночь" включается в общий ход и целое поэмы о Фаусте. Конечно, удивительно, что после того, как Фауст поверг Гретхен в столь глубокое несчастье, что мать её погибла от яда (снотворного напитка), брат был убит по вине Гретхен и Фауста, что после этого Фауст бежит и некоторым образом совсем покидает Гретхен и ничего не знает о том, что произошло дальше.


Естественно, что это произвело немалое впечатление именно на тех, кто любит поэму о Фаусте. Я прочту вам только отрывок из Шроэра, который, без сомнения, с огромной любовью относился к этой поэме. О нём вы можете прочесть в моей последней книге "О загадке человека". Карл Юлий Шроэр говорит о Вальпургиевой ночи: "Нужно предположить, что Фауст бежит, увлекаемый Мефистофелем. Он покинул Гретхен в несчастии. Её мать умерла, брат убит. Непосредственно за этими событиями произошло её разрешение от бремени. Она впала в безумие, утопила своего ребенка и блуждала, пока её не схватили и не бросили в тюрьму. Хотя Фауст не мог знать всего, что произошло с Гретхен после смерти Валентина, но все же это произошло при таких обстоятельствах, что должно показаться совершенно неестественным, когда мы видим его через два дня после этого преспокойно разгуливающим по Блоксбергу. Таким он является перед нами. Видно также, что Вальпургиева ночь не вполне связана с целым. Поэт явно оставил пафос и относится к материализму с оттенком иронии. Основная мысль, связывавшая сцену с целым, ясна. Мефистофель увлекает за собой Фауста на Блоксберг, чтобы его оглушить и заставить забыть Гретхен, но любовь в Фаусте сильнее, чем может понять Мефистофель. Колдовство ведьм не действует — образ Гретхен встает перед ним среди дикого шабаша. Правда, эта мысль выступает не достаточно сильно, и вся "Вальпургиева ночь" слишком велика по сравнению с драматическим действием. Она стала самостоятельным целым, которое сверх того чрезмерно расширилось присоединением сна в "Вальпургиевой ночи", только как к составной части трагедии".


Итак, даже человек, который чрезвычайно любил Фауста, не может согласиться с тем, что два дня спустя после того, как совершилось великое несчастье, Фауст спокойно разгуливает с Мефистофелем, появляясь на Блоксберге.


В противовес этому я хотел бы сначала чисто внешне указать, что "Вальпургиева ночь" принадлежит к числу наиболее зрелых частей этого произведения. Она написана в 1800—1801 г. Гёте начал писать Фауста совсем молодым человеком, так что мы можем вернуться к началу 70-х годов XVIII столетия — 1772, 1773, 1774; тогда были написаны первые сцены. После того он стал значительно более зрелым, прошел через большие узнания, которые сказались между прочим в "Сказке о зеленой змее и прекрасной лилии", написанной до Вальпургиевой ночи, и тогда только присоединил к своему "Фаусту" "Вальпургиеву ночь". "Сон в Вальпургиеву ночь" был написан даже годом раньше, чем сама "Вальпургиева ночь". Из этого мы можем составить себе представление о том, что Гёте очень серьезно относился к включению в "Фауст" "Вальпургиевой ночи". Но мы никогда не выйдем за пределы известной невозможности понимания, если не примем во внимание, что Гёте действительно имел в виду нечто спиритуальное.


Я знаю достаточно хорошо комментарии к "Фаусту", написанные до 1900 года, более поздние знаю меньше, но до 1900 года знаю приблизительно все; впоследствии я не так уже следил за тем, что об этом писалось. Но во всяком случае, мне хорошо известно, что никто не подходил к этому вопросу спиритуально. Не правда ли, можно легко возразить, что, собственно, это есть требование, обращенное к нашему ощущению, к нашему чувству, когда говорится, что Фауст через два дня после великого несчастья с полным душевным спокойствием отправляется на прогулку.


Но Гёте действительно не был плоским "монистом лугов и лесов", каким его часто представляют, он был — как это показывают также и отдельные частности Вальпургиевой ночи — человеком, который был весьма основательно посвящен в известные спиритуальные связи. Кто знаком с этими связями, тот поэтому видит, что в Вальпургиевой ночи нет дилетантского, но все дано с полным знанием дела, он видит — если я могу употреблять это правильное выражение, — что за этим что-то есть, что это не простая поэзия, но что это написано из спиритуального понимания. Кто знаком с известными вещами, тот заметит именно по мелочам: рассказывает ли кто действительные вещи — то есть пишет ли поэт со спиритуальным пониманием или же человек что-то выдумал о духовных мирах и о том, что с ними связано — например, мир ведьм. К таким вещам нужно также развивать хотя бы небольшое внимание.


Я хочу привести вам одну простую, маленькую историю, которая должна вам наглядно показать, как по мелочам можно узнать, имеешь ли дело с тем, за чем что-то скрывается, или нет. Разумеется, здесь можно и ошибиться, и тогда вопрос в том — как ведется рассказ. Я был однажды в обществе, где собрались теологи, историки, поэты и т. д.; в этом обществе рассказывалось — это было уже давно — что в 80-х годах XIX столетия, — то есть почти 30 лет тому назад, произошло следующее. Однажды в одном парижском соборе с крайне фанатичной проповедью против суеверий выступил один каноник, который допускал только то, что разрешалось церковью, и особенно резко нападал на "франкмасонов", — вы знаете, что католическая церковь часто говорит о франкмасонах и подчеркивает опасность этого течения; так и данный каноник хотел признавать только то, что это учение предосудительно и что его последователи очень дурные люди; но он совсем не хотел признавать, что в этих братствах есть что-нибудь спиритуальное. Это слышал человек, который был приведен сюда кем-то, и которому показалось странным, что каноник большой общины рассказывает людям совсем неправильно то, что этот человек считал; наоборот, что в этих обществах действуют именно духовные силы. Он, с тем, кто привел его, дождался конца проповеди и вступил в разговор с каноником, который фанатически стоял на своем, уверяя, что здесь нет ничего духовного и что все это дурные люди с очень вредным учением. Тогда тот, кто был несколько сведущ в этих вещах, сказал:


"Ваше преподобие, я делаю вам одно предложение — пойдемте со мной в следующее воскресенье в определенное время, я посажу вас в закрытое место, где вы сможете увидеть все предстоящее". Каноник согласился, но спросил, сможет ли он взять с собой некие реликвии. Он начинал, видимо, побаиваться. Итак, он взял с собой реликвии и сидел никем не видимый. Когда был дан определенный знак, он увидел, что к креслу председателя движется удивительная фигура с бледным лицом и движется так, что она не переставляет ноги одну за другой, а скользит. Это рассказывалось каноником определенным образом, и затем он сказал, что когда он привел в действие свои реликвии и произнес молитву, то во всем собрании произошло замешательство и все это рассеялось.


После того, как один очень передовой священник, присутствовавший в нашем обществе — теолог — высказал свое мнение, что он ничему этому просто не верит, а другой возразил, что он слышал в одной коллегии в Риме, что истинность слов каноника клятвенно подтвердили десять священников, на что первый ответил, что он скорее поверит, что десять священников дали ложную клятву, чем тому, что возможно нечто невозможное, — тогда я заметил со своей стороны, что для меня достаточно того, в каком образе это было рассказано. Ибо все дело в "как", в самом факте скольжения. Вы встречаете это скольжение также в Вальпургиевой ночи: Гретхен, проявляясь, скользит. Итак, даже такая подробность с полным знанием дела представлена у Гёте. И, соответственно, также даны все мелочи, в спиритуальном смысле ничто не показано дилетантски.


С чем же собственно мы имеем здесь дело? Мы имеем здесь дело с тем, что для Гёте вопрос был вовсе не в том, что через два дня после случившегося несчастья Фауст с полным душевным спокойствием, странствуя по лесам и лугам, появляется на Блоксберге, но мы имеем здесь дело с духовным переживанием Фауста в Вальпургиеву ночь, которого он не мог отклонить, которое наступает именно как последствие потрясших его переживаний.


Итак, мы имеем здесь дело с тем, что душа Фауста была вырвана из его тела и встретилась с Мефистофелем в духовном мире. И в духовном мире они совершают путешествие на Броккен; значит, они встречаются с теми, которые, совершая странствие на Броккен, также выходят из своего тела, ибо, разумеется, физическое тело людей, которые совершают странствие на Броккен, лежит в постели.


В те времена, когда особенно интенсивно занимались такого рода вещами, люди, желавшие совершить это странствие на Броккен в подходящий для этого день, вернее в ночь с 30 апреля на 1-ое мая, натирались особою мазью, вследствие чего наступало более полное, чем обычно бывает во сне, отделение астрального тела и "Я". Благодаря этому они могли тогда в духе проделать путешествие на Броккен. Это переживание — правда — довольно низкого свойства, но все же это есть переживание, через которое можно пройти. Но только никто не смеет думать, что он может где-либо легким способом получить сведения о составе этой колдовской мази, как нельзя легким способом получить сведения и о том, что делает Ван-Гельмонт для того, чтобы натирая определенными химикалиями определенные части тела, сознательно выходить из своего тела. С Ван-Гельмонтом это происходило. Но такого рода вещи не рекомендуются тем, кто, подобно Францу у Германа Бара, — находит слишком скучным делать упражнения, чтобы правильным путем действовать. И я хорошо знаю, что иной совсем не почувствовал бы себя несчастным, если бы ему открыли эти средства.


Итак, Фауст, то есть душа Фауста, с Мефистофелем встречают действительно вышедших из своего тела и собравшихся в ночь с 30-го апреля на 1-ое мая ведьм. Это подлинный духовный факт, и этот подлинный духовный факт соответственно описан у Гёте. Таким образом, Гёте не только показывает, что можно иметь субъективное видение, но ему ясно, что когда действительно выходят из своего тела, то встречают другие души, которые также вышли из своего тела. На это в конце концов указывает Мефистофель, когда говорит: "В область сна вошли мы словно в очарованные страны". (В переводе Холодковского это говорит Фауст). Они действительно вошли в другую сферу, они вошли в мир душ, там они встречают другие души. И в этом мире мы находим их такими, как они должны быть под действием того, что идет от их физической жизни. Ведь Фауст должен опять вернуться в свое физическое тело, то есть пока он физически не умер, до тех пор, выходя своим астральным телом из физического, он несет в себе известные склонности, сродство с физическим бытием. Поэтому вполне понятно, когда Фауст говорит, что чувствует себя хорошо в весеннем воздухе, в апрельско-майском воздухе, ибо он, конечно, его воспринимает, так как не совсем отделен от своего тела, а только находится вне его и хочет опять в него облечься. Находясь вне своего физического тела, подобно тому, как Фауст находится здесь вне своего физического тела, — можно воспринимать все, что является в мире жидким, воздушным, но только не твердым. Ведь во всех существах во внешней природе есть жидкость. Человек больше, чем на 90% состоит из жидкости, на 90% он колонна жидкости, и только небольшой процент составляют в нем твердые вещества. Так что мы не должны думать, что когда человек находится таким образом вовне, то не может увидеть другого человека, но только он видит лишь то, что является жидким. Поэтому он может также воспринимать и природу, которая ведь пронизана жидким. Все здесь изображено совершенно закономерно! Фауст может так воспринимать это. Но Мефистофель, то есть Ариман, ариманическое существо, не имеет понимания для Земли в настоящем, он принадлежит к тому, что отстало, оттого ему не особенно нравится, когда речь идет о весне. Припомните, как в одной из последних лекций я указывал: зимой можно вспоминать лунное состояние (зима напоминает собой лунное состояние). Но современное лунное, когда Луна есть земная Луна, ему совсем не так уж приятно. Его элемент есть то лунное, то огненное светящееся, что появляется из Земли, блуждающие огни, а не лунный свет. Совершенно закономерно это влечение к блуждающим огням, которые он извлекает из лунного, имеющегося еще теперь на Земле.


Я замечу только попутно, что рукопись Вальпургиевой ночи весьма неотчетлива и при печатании неизбежно должны были вкрасться ошибки и упущения, потому что чуть ли не во всех изданиях встречается нечто, почти невозможное; и собственно мне впервые бросилось в глаза, когда мы готовили свою постановку, — что необходимы корректуры именно к Вальпургиевой ночи. Во-первых, в печатных изданиях не распределено между отдельными лицами то, что попеременно поют Фауст, Мефистофель и блуждающие огни. Правда, ученые давали различные распределения, но они не согласуются с текстом, так что я должен был отнести к Мефистофелю то, что часто приписывается Фаусту:


"В область сна вошли мы, словно


В  очарованные страны.


О, веди нас прямо, ровно (говорит он блуждающему огоньку)


Сквозь леса и сквозь туманы,


Чрез пустыню, меж горами".


Даже у Шроэра я нахожу это отнесенным к Фаусту, но это принадлежит Мефистофелю. Следующее:


"Вот деревья вдаль рядами


Среди нас, шумя, несутся;


Гор вершины будто гнутся;


Скалы длинными носами


Захрапели перед нами".


Это принадлежит блуждающему огню. Затем наступает очередь Фауста, и в нем входящие в него впечатления вызывают воспоминания в потрясающем переживании, которое он оставил за собой:


"Под камнями, под кустами


Слышу я ручья шептанье:


Песня ль это, иль журчанье?


Зов любви ли, звук ли смеха,


Счастья ль отклик — нам утеха,


Песнь надежд, любви мечтанья?


И всему свой отзыв это


Шлёт, как старое преданье".


Дальнейшее, к удивлению, именно у Шроэра отнесено к Мефистофелю, но ясно, что это следует отнести к блуждающему огню:


"С шумом, с гулом мчатся бойко... и т. д."


Шроэр приписал это Мефистофелю, это, конечно, неверно. Затем последнее следует отнести к Фаусту:


"Но скажи: вперед мы шли ли,


Иль на месте все мы были?


Лес и горы заходили;


Скалы, сучья рожи злые


Строят нам; огни ночные


Засверкали, засветили".


Замечу сейчас же, что и в дальнейшем встречаются ошибки. После слов Фауста:


"Как грозен вихрь; в порыве бурных сил


Он в спину бьет могучими толчками", —


вы находите длинное высказывание, приписываемое во всех изданиях Мефистофелю, но Мефистофелю принадлежат только три строчки: "За ребра скал обеими руками


Держись, не то ты свалишься в обрыв.


Туман сгущает ночь". 


[ "Лес потемнел; в туман весь погружённый" - в пер. Холодковского]


Следующее принадлежит Фаусту: "Лес потемнел ... и т. д." И только последняя строчка опять принадлежит Мефистофелю:


"Слышишь крики — дальше, ближе?


Слышишь вопли — выше, ниже?


Между скал, по скатам гор


Шумно мчится дикий хор".


Это необходимо было исправить, так как расстановка все же должна быть правильной. Иначе некоторые места просто не представимы сценически, особенно там, где действуют ведьмы.


Должен признаться, что меня довольно-таки огорчило, когда я увидел, как неверно дан текст во многих изданиях и как никто не подумал о том, чтобы расположить его правильно. Нужно вполне уяснить себе, что ведь Гёте писал "Фауста" очень медленно, частями, и что рукопись — он вам назвал её запутанной — несомненно требует во многих местах корректуры, но это должно быть сделано осмотрительно и, разумеется, исправить нужно не Гёте, а тех, кто его издавал.


Таким образом, из сказанного также понятно, что Мефистофель пользуется блуждающим огнём как проводником, и что они вступают, так сказать, в мир, который воспринимается как не имеющий в себе твердого. Перенеситесь во все то, что говорится тогда, как закономерно опять-таки здесь опущено твердое, как вполне согласуется со всем остальным, что Гёте показывает блуждающие огни, Мефистофеля, Фауста существами, которые находятся вне тела. Ибо Мефистофель не имеет ведь физического тела, он только временами его на себя принимает. Фауст в данный момент живет не в своем физическом теле: блуждающие огни суть элементарные существа, которые, естественно, не могут схватить физического тела, ибо оно ведь твердое. Все это, что Гёте соединяет в одной попеременной песне, показывает, что он хочет ввести нас в существо духовного мира, не только во что-то визионарное, но в существо духовного мира. И что, когда мы находимся таким образом в духовном мире, то все выглядит совсем иначе, на что нам сразу же указывается, ибо обыкновенный созерцатель, вероятно, не увидит в горе пылающего Мамона с золотом внутри. Вообще же, все, что описывается — это уже не требует объяснений — показывает, что здесь изображается душа, находящаяся вне тела.


Таким образом, мы имеем дело с описанием подлинных связей среди духовных существ; и Гёте дает здесь излиться тому, что связывает его самого с познанием духовного мира. Что Гёте мог вообще с таким знанием дела ввести в свою поэму Мефистофеля, это показывает, что он был хорошо знаком с этими вещами, что он знал о том, что Мефистофель есть отставшее существо. Поэтому он даже вводит еще отставших. Представьте себе только голос, который раздается: "Откуда ты?" (Ему отвечает голос снизу, то есть такой, который исходит от существа, имеющего дочеловеческие инстинкты:


Голос


Чрез Ильзенштейн я шла:


Там я сову в гнезде нашла, 


А та глаза себе таращит!


Голос


О чтоб тебя нелегкая взяла!


Кой черт тебя так скоро тащит?


Голос


Она зацепила меня, пролетая:


Глядите-ка, рана какая! (Ответ на это дается позднее).



...


Голос (сверху)


Вперед, вперед, вы, из озер!


Голос (снизу)


Мы рады влезть на скаты гор.



....


Голос (сверху)


Кто кричит в скалистой нише?"


И тогда с ними говорит голос, который ползет триста лет. Это означает — Гёте выводит духов, которые отстали на триста лет. Триста лет назад возник Фауст, легенда о Фаусте возникла в XVI в. Духи, которые остались из той эпохи, которые смешиваются с тем, как современные ведьмы появляются на Брокене, эти духи выступают также, ибо вещи надо брать буквально. Итак, Гёте говорит: "О, в нашей среде все ещё действуют такого рода души, и они родственны с душами ведьм, отстав на 300 лет". Там, где все подпадает под водительство Мефистофеля, в Вальпургиеву ночь — там среди душ  ведьм могут появиться такие, я сказал бы, совсем юные Мефистофелики". И затем приходит полуведьма, ибо голос, который взывал прежде: "О возьмите вы меня, триста лет я здесь взбираюсь!", — это не полуведьма, а действительно трёхсотлетней давности существо. Такой старости ведьмы не достигают, когда они также отправляются на Брокен. Полуведьма тащится медленно, медленно поднимается вверх. И так здесь встречается подлинно духовное, и даже такое духовное, которое преодолело время, некоторым образом отстало во времени. Некоторые слова поистине удивительны. Это вот говорит один голос, именно тот, который поднимается вверх по горе уже 300 лет: "И не могу достигнуть я вершины, с подобными мне быть хотел бы я!"


Этим Гёте прекрасно выражает, что души ведьм и тех умерших, которые так сильно отстали, имеют между собой нечто родственное. К "подобным себе" стремятся эти отставшие души. Весьма знаменательно!


Ибо мы видим, как Мефистофель всё время хочет удержать Фауста в обыденном, в тривиальном. Он хочет удержать его среди душ ведьм. Но Фауст хочет познать более глубокие тайны бытия, и поэтому он хочет ещё больше, ещё дальше; он хочет проникнуть к действительному злому, к первопричинам:


"Все ж наверху бы лучше было нам.


На злое дело вся толпа стремится.


Взгляни: уж дым столбом пошёл у них;


Немало здесь загадок разрешится..."


Для этого более глубокого, что Фауст хочет найти в самòм зле, Мефистофель не имеет истинного понимания, поэтому он не хочет вести туда Фауста, ибо тут положение становится довольно затруднительным. Быть приведённым, в качестве души, к ведьмам — это ещё куда ни шло, но если кто-нибудь вводится в эти тайны, как того хочет Фауст, то двигаясь дальше в сторону зла, он может открыть для иных в высшей степени опасные вещи, ибо тогда происхождение многого, что есть на Земле, открыли бы во зле. Поэтому многим казалось лучше, когда ведьм сжигали. Ибо, хотя само собой разумеется, что колдовству не следует покровительствовать, но всё-таки благодаря тому, что выступают ведьмы и в силу своих медиальных способностей некоторым образом используются людьми, желающими проникнуть к тем или иным тайнам, может случиться — если медиальность пойдёт достаточно далеко — что таким путём откроется происхождение многого, что есть в мире; до этого не допускали — оттого ведьм сжигали. Сжигание ведьм имело решительный интерес к тому, чтобы не могло быть открыто то, что обнаруживается, когда кто-либо знающий глубже эти вещи, войдёт в тайны ведьм. Но на эти вещи можно, разумеется, лишь указать. Нашли бы происхождение многого — и никто, кому, собственно, нечего страшиться подобных вещей, не стоял за сжигание ведьм.


Но — как сказано, Мефистофель хочет удержать Фауста на более тривиальном. И тогда Фауст становится нетерпеливым, потому что он имеет о Мефистофеле такое представление, что тот есть настоящий черт, и не дурачит его тривиальным чародейством, а по настоящему вводит в зло, раз уж он извлёк его душу из тела. Он хочет, чтобы Мефистофель проявил себя как чёрт, а не как простой обыкновенный чародей, который может ввести лишь в пустячки духовного мира. Но Мефистофель отклоняет это, он хочет ввести Фауста лишь в тривиальное. Весьма знаменательно, каким образом он отводит Фауста — которому это ещё не должно быть открыто — в сторону от истинного зла и обращается его внимание снова на нечто элементарное. Это удивительное место: 


"Смотри, ползёт улитка, протянула


Она рога свои навстречу нам.


Пронюхала, кто я такой, смекнула!"


С удивительным знанием дела дано это отступление вниз в сферу запахов! Это действительно так: в мире, куда Мефистофель вводит теперь Фауста, больше обнюхивают, чем видят друг друга (ощупывающее зрение), — удивительно наглядное выражение, потому что это не то обоняние, какое имеют люди, хотя это и не зрение, ибо оно таково, как если бы из глаз могло что-то протягиваться и тонкими лучами глаз ощупывать предмет. Нечто такое, поистине, свойственно низшим животным, ибо улитка имеет не только щупальца, но эти щупальцы вытягиваются в очень длинные эфирные продолжения, которыми эти животные могут действительно ощупывать что-либо мягкое, но ощупывать только эфирно. Подумайте, какое знание дела, решительно ничего дилетантского.


Но вот они подходят к весёлому клубу — мы, конечно, в духовном мире — вот они подходят к весёлому клубу, и Гёте умел не быть одним из того сорта людей, которые о духовном мире говорят только с трагически вытянутым лицом, но он мог говорить также с необходимым юмором и необходимой иронией, там где они уместны. Почему, собственно, не могут — старый генерал, министр "его превосходительства" и автор, когда они обсуждают друг с другом свои дела и немного прихлёбывают вина и постепенно находят свой разговор мало интересным, что тут же засыпают — почему же они не могут, когда находятся под особым действием того, что разыгрывается в клубе, где они поигрывают в кости, отдаются карточным страстям, почему эти души не могут выступить из своих тел и оказаться в весёлом клубе среди других, которые также вышли из своих тел? В одном клубе генерал, "его превосходительство" министр, парвеню и также поэт? Почему, собственно, этого не может быть? Итак, их тоже здесь встречают, потому что они находятся вне своего тела. И кому повезёт, тот конечно может найти такое общество, потому что бывают общества, где люди засыпают от собственных забав. Вы видите, что как раз Гёте не является несведущим в этих вещах.


Но Мефистофель так поражён, что здесь, благодаря самой природе, без чего-либо другого, кроме несколько отступающего от нормы процесса природной жизни — дело доходит до того, что они впадают в своих душах в это состояние — он так поражен тем, как это произошло, что должен вспомнить более древние пласты своего бытия.


Оттого он вдруг сразу стареет: в таком образе он совсем не может этого пережить, он видит в этом неумелое вмешательство человеческого мира, и он этого не хочет. Даже блуждающему огню он оказал, чтобы тот шёл не вкривь и вкось, а прямо, иначе он задует его колеблющееся пламя, блуждающий огонь желает подражать людям. Он же, Мефистофель, хочет идти прямо, вкривь и вкось ходят люди. И ему неприятно, что благодаря одному лишь отступлению от норм жизни, а не благодаря адским приёмам, четыре почтенных члена человеческого общества оказываются на Блоксберге.


Но затем дело опять поправляется. Прежде всего появляется ведьма-ветошница со всеми своими колдовскими вещами, которые так прекрасно описаны, она, несомненно, также вылетела из своего тела:


"Здесь кубка нет, в котором не бывал


Когда-нибудь напиток  ядовитый,


Убора нет, который не прельщал


Невинных дев, и каждый здесь кинжал


Противника изменой убивал".


Здесь Мефистофель чувствует себя опять так, как разумеется эта ведьма была "помазана", — уже в своём элементе, называет ее "тетушкой", но говорит: 


"Эх, тётушка, ты плохо постигаешь


Дух времени: что было — то прошло!


Ты новостей зачем не предлагаешь?


Нас новое скорей бы привлекло!". 


Он хотел бы иметь что-нибудь, что может больше заинтересовать Фауста. Но Фауст совсем не привлечен,— он чувствует здесь себя в очень низком духовном элементе и говорит — и я вас прошу обратить на это внимание: "Только бы мне не забыть самого себя! Только бы мне не утратить сознанья!" Итак, он не хочет переживать всего этого при пониженном сознании, так сказать атавистически, а переживать при полном сознании. Но при такой колдовской мессе легко можно было бы ослабить сознание, этого не должно быть. Подумайте, как далеко идёт Гёте.


И затем указывается, как из тела должно выйти душевное, и как должна быть извлечена также часть эфирного тела., чего вообще не происходит во время всего земного развития, кроме как при особом выхождении — я хотел бы сказать — в некоторого рода природной инициации. Эфирное тело Фауста частично вышло и, так как об этом я неоднократно упоминал — эфирное тело мужчины является женским, оно видится, как Лилит. Это возвращает к тем далёким временам, когда всё строение человека вообще было другим. Согласно легенде, Лилит— первая жена Адама и мать[*так в нем. оригинале - прим.] Люцифера. Таким образом мы видим приёмы, которые помогают и Мефистофелю, но в этом есть нечто низкое. Это проступает в последующей речи, которая походит на искушение, Фауст и без того уже боится, что у него может  исчезнуть сознание, и Мефистофель хотел бы именно позаботиться о том, чтобы Фауст действительно утерял сознание и погрузился достаточно глубоко. Он достиг того, что Фауст извлёк даже часть своего эфирного тела, благодаря чему мог иметь явление Лилит. Мефистофель очень хотел, чтобы дело зашло совсем далеко, поэтому он соблазняет Фауста на этот танец с ведьмой, причём сам он танцует со старой ведьмой, Фауст — с молодой. И тут оказывается, что Фауст не может потерять сознание. Он не может потерять сознание!


Итак, мы имеем у Гёте верное изображение сцены, которая разыгрывается между духами. Гёте умел показать это. Но и другие души могут также прийти в такого рода общество. Они приносят с собой только свои земные свойства.


Гёте, конечно, знал, что в Берлине жил Николаи[*Хр.-Фридрих Николаи, издатель и литератор], который был другом Лессинга. Этот Николаи был одним из фанатичных представителей эпохи Просвещения, одним из тех, которые в то время — если бы тогда уже существовал союз монистов,— то они вступили бы в него и стали бы даже правлением союза монистов, потому что такого именно сорта были эти люди XVIII века, которые тогда шли походом против всего спиритуального. Одним из таких является "проктофантасмист" — я не стану переводить этого слова, вы можете найти его в лексиконе — но он один из них!


Итак, этот Николаи, когда Гёте написал "Страдания молодого Вертера", — не только написал "Радости молодого Вертера" для осмеяния сентиментальности Гёте со свободомыслящей точки зрения, но, чтобы проявить себя — как сказали бы теперь — истинным монистом, он писал в трудах Берлинской Академии Наук о воплощении в действительность суеверий духовного мира. И он мог это сделать! Он страдал видениями, он видел в духовном мире, но у него было врачебное противоядие, которое уже тогда было известно, а именно, он поставил себе в определённые части тела пиявки. И видения прекратились. Поэтому в своём докладе в Академии Наук он мог дать материалистическое истолкование видений, ибо он мог показать на своём собственном примере: если поставить пиявки, то видения исчезнут. Гёте не писал здесь просто вслепую из воздуха, но он очень хорошо знал Николаи, Фридриха Никалаи, родившегося в 1783г., книготорговца и писателя, умершего в 1811 году. И чтобы не было никакого сомнения, что он имеет в виду Николаи, Гёте заставляет сказать Проктофантасмиста, который как дух вошёл в среду духов и требует, чтобы они исчезли, так как он отрицает их существование:


"Вы здесь ещё? Нет, вынести — нет сил!" 


(Они должны немедленно исчезнуть после его разъяснений) 


 "Исчезните! Все, все я разъяснил".


Теперь сказали бы: мы ведь распространили монизм.


"Но эти черти к поученью глухи..."


И он должен их видеть, ибо он действительно может это видеть; ведь он один из тех, кто страдает видениями, и такого рода люди также способны сходиться в Вальпургиеву ночь.


Гёте опять-таки изобразил это не дилетантски, но взяв человека, который, благодаря своим имагинациям, при благоприятных условиях, может в ночь с 30-го апреля на 1-ое мая сознательно вступить в духовный мир и встретиться с ведьмами. Гёте изображает его не дилетантски, но берёт именно подходящих людей. Но они остаются с теми наклонностями и навыками, какие у них были в мире. Поэтому и Проктофантасмист, являясь как дух среди духов, хочет их отвергнуть, и Гёте показывает это очень ясно. Ибо Фридрих Николаи в послесловии к этой работе — о пиявочной теории духов — обсуждал также случай с привидениями, который произошёл в имении Вильгельма Гумбольда в Тегеле. Фридрих Николаи, в качестве свободомыслящего, высказался об этом, поэтому Гёте заставляет его сказать:


"Мы так умны, а в Тегеле есть духи!".


Тегель — предместье Берлина, там у Гумбольдов было имение, в нём произошёл случай с привидениями, о котором Гёте, конечно, знал, он знал также, что Фридрих Николаи описал этот случай, но как противник, как вольнодумец:


"Как долго я ни просвещал людей,


А толку нет! Неслыханно, ей- ей!"


На-те! Даже в доме просвещённого Вильгельма Гумбольда в Тегеле являются привидения. Он не желает терпеть "деспотизма духов", которые не повинуются ему, не слушают его:


"Я деспотизма духов не терплю:


Мой дух его не переносит".


И чтобы окончательно показать, что он вполне закономерно берёт такую личность, как Николаи, Гёте добавляет ещё следующее:


"Сегодня мне ничто не удаётся,


Но предпринять я путешествие готов,


И, может быть, в конце концов,


Поэтов и чертей мне победить придётся".


Именно тогда Николаи предпринял путешествие по Германии и Швейцарии и описал его, он отметил все, что ему встретилось примечательного, и мы находим здесь много поистине умных и просвещённых мыслей.


Особенно он нападал на то всегда, что называл он суеверием. Итак, делается далее намек на швейцарское путешествие!


"И может быть в конце концов 


Поэтов и чертей мне победить придётся".


Чертей — потому что он выступает против духов; поэтов — "Радости молодого Вертера" — против Гёте.


Такого рода люди совершенно ясны Мефистофелю, поэтому он говорит:


"Постой, вот он сейчас увязнет в луже той,


Где успокоиться от всех трудов он сможет;


А как пиявка там крестец ему погложет,


Забудет духов он и дух испустит свой".


Снова намек на пиявочную теорию духов Николаи. Вы можете прочесть о ней в трудах Берлинской Академии Наук. Фридрих Николаи читал этот доклад в 1799 году.


Затем, после того, как эта тема окончена, Фауст видит весьма обыкновенное явление: красная мышка выскакивает изо рта прекрасной ведьмы. Это весьма обыкновенное явление и служит доказательством того, что Фауст остался вполне сознательным, потому что, если бы он не был в полном сознании, а лишь в грезящем, то дело кончилось бы только красной мышкой; но это вызванное сначала чувственными влечениями видение он может теперь претворить в то, чем оно должно для него быть в действительности. Сцена застывает — полагаю, от силы впечатления, и красная мышка становится явлением Гретхен, остаётся только красная кровавая полоса на её шее. Имагинация растворилась, Фауст может перейти от низменной имагинации к видению души Гретхен, которая, благодаря своему страданию, может быть увидена им в своём истинном образе.


Вы можете думать всё, что хотите, но связи в духовном мире многообразны, пожалуй, даже запутаны; и то, что я вам сейчас рассказал о превращении низкой имагинации красной мышки в нечто более высокое, истинно-глубокое — это несомненный духовный факт. Вполне вероятно, что первоначально вся сцена была наброском, где эта сцена представлена так, как её хотел бы вызвать перед Фаустом с помощью своих чар Мефистофель, но Фауст настолько в сознательности, что может теперь уклониться от влияния Мефистофеля и увидеть душу, к которой сам Мефистофель его никогда не привел бы. Для самого Мефистофеля она остаётся "медузой", из чего вы видите, что Гёте хочет показать, как две разные души могут совсем по-разному истолковать одну и ту же духовную действительность — одна в истинном смысле, другая — в том или ином отношении ложно. Мефистофель из своих низших вожделений, скрашивающих подобные явления, приходит к фривольному,


"Ведь это колдовство! Обман тебя влечёт:


Красавицу свою в ней каждый узнаёт".


 И мы видим теперь, что дело идёт о духовном переживании Фауста, к которому он необходимо должен был прийти. Он вовсе не беззаботно гуляющий, но он тот, кто проходит через духовное переживание, и то, что он видит здесь, как Гретхен, есть в сущности то, что в нём живёт, и что благодаря всему другому только выводится на поверхность. Но Мефистофель хочет отвлечь Фауста от всего, что представляет собой более глубокую духовную действительность, и ведёт его к тому — в конце Вальпургиевой ночи этого нельзя понять иначе — что вносится сюда самим Мефистофелем: а именно к некоторого рода театру. Это есть несомненно действие чар Мефистофеля. Показывается то, что следует дальше: "Сон в Вальпургиеву ночь". Но всё это переносится на сцену Блоксберга, потому что это должно быть представлено так, как того хочет Мефистофель, чтобы захватить Фауста; и ведь сон в Вальпургиеву ночь, о котором сегодня я не стану больше говорить, показан Мефистофелем лишь для того, чтобы привести Фауста к совершенно определенному направлению мыслей. Но это дано в удивительном художественном иносказании. Припомните слова Мефистофеля:


"Лишь презирай свой ум, да знанья светлый луч —


Всё высшее, чем человек могуч.


Пусть с чародейскою забавой


Тебя освоит дух лукавый, —


Тогда ты мой без дальних слов!"


В "Сне в Вальпургиеву ночь", — всё очень умно, но Фаусту должно быть внушено, что этим умом ему следует лишь забавляться. Гёте перевел итальянское "далиттаре" как немецкое "дилиттиорен", что значит, собственно, забавляться. И Сервибилис выдуман Гёте как слуга Мефистофеля, который должен привести Фауста к тому, чтобы забавляться всем умным, то есть брать это низко, фривольно.


И оттого именно, хотя "Сон в Вальпургиеву ночь" нужно принимать серьёзно, Сервибилис говорит:


"Сейчас начнут последнее, седьмое представление.


Всегда уж столько принято давать


Любителя на сцене сочиненье,


Любители здесь будут и играть.


Я ухожу — прошу в том извиненья:


Я сам любитель — занавес поднять".


Таков, следовательно, тот способ, каким Мефистофель хочет обмануть Фауста, заставив его презирать разумное, которое дано в "Сне в Вальпургиеву ночь". Оттого  он, так сказать, преподносит это ему в такой ауре. Ему того и нужно, чтобы разумное затерялось в обстановке Блоксберга, он находит это правильным, ибо по его мнению оно сюда и относится.


Вы видите, что мы имеем здесь дело с художественным изображением несомненно низкого спиритуального мира, что доказывает нам, как хорошо разбирался Гёте в спиритуальных вещах. С другой стороны, это говорит о том, как необходимо, чтобы люди хотя бы немного подошли к Духовной Науке, ибо иначе — как можем мы понять Гёте? Без этого даже любящие Гёте незаурядные люди могут только признать, что этот Гёте был ужасный человек. Они этого не высказывают, они это скрывают, это также одно из проявлений жизненной лжи.


Он настолько ужасный человек, что через два дня после того, что Фауст учинил с матерью Гретхен с братом Гретхен, ведет его в полном душевном благополучии на Блоксберг. Но необходимо всё время повторять: Гёте совсем не был тем мило щебечущим любителем лесов и лугов, каким он до сих пор казался людям, и нужно решиться признать, что в нём есть ещё нечто совсем другое, и что только в будущем выступит на свет многое, что скрыто в этом художественном произведении!




Назад       Далее      

  Рейтинг SunHome.ru