RUDOLF-STEINER.RU

Библиотека
антропософского движения
   
Главная

Каталог ПCC Р. Штейнера (GA)

Духовнонаучные комментарии к "Фаусту" Гёте, т.II, GA_273

Лекция десятая   17 января 1919 г. (После представления Классической Вальпургиевой Ночи)


Самофракийские мистерии кабиров. Тайна возникновения человека


Кто более внутренне подходит к Гёте и к гётевскому мировоззрению, тот, увидит в сцене, которую мы здесь теперь поставили — которая заканчивает второй акт второй части "Фауста" и образует переход к входу Фауста в древнюю Грецию — как глубоко проник Гёте, благодаря своему мировоззрению, в духовную сущность Вселенной и в тайну человека, поскольку эта тайна человека связана с проникновением в духовную сущность Вселенной.


Прежде всего надо подчеркнуть, что, с одной стороны, к самым глубоким, самым значительным сценам второй части "Фауста" относятся слова Гёте о том, что он вложил много тайного во вторую часть. Много мудрости, мудрости, проработанной совершенным искусством, заключается во второй части "Фауста". С другой же стороны, всё это, воспроизведённое на сцене, может пленять и увлекать, благодаря непосредственному смыслу и наглядной образности.


Эти две стороны надо всегда иметь в виду при рассмотрении именно второй части гётевского "Фауста", если мы хотим понять это поэтическое произведение. Тот, кто с наивным пониманием — как думает Гёте — будет смотреть этого "Фауста", получит радость, получит эстетическое удовольствие, глядя на ряд этих образов. Посвященный же должен увидеть в них глубокие тайны жизни.


Итак, если мы вначале будем исходить от зрительного впечатления, то эта сцена является изображением праздника моря, к которому через долины приводится гомункул. Но этот праздник моря имеет в себе много заложенных в нем тайн. Этот праздник моря изображает, в сущности, демоническое население моря, то есть духовные силы. Почему Гёте в своём "Фаусте" прибегает к таким демоническим силам, какими они ему представляются в греческом мире в то время, когда он хочет вести своего Фауста через человеческое развитие к наивысшей цели самопознания? Можно сказать, для Гёте было совершенно ясно, что человеку невозможно когда-либо прийти к истинному созерцанию своего собственного существа, пользуясь только лишь познаниями своих чувств и связанного с этими чувствами рассудка. Истинное познание человека возможно только через истинное духовное созерцание. Всё, чего можно достичь в области познания человека и воззрения на человека только через внешний физический мир, на который направлены чувства и чувственный рассудок, — всё это не является истинным познанием человека. Гёте хочет это показать через гомункула, которого вводит в своё поэтическое произведение.


Гомункул возникает в результате достижений Вагнера в областях познания о человеке, достижений при помощи идеально обдуманных физических средств, настолько идеально обдуманных физических средств, что они могут рассматриваться обычным естествознанием, конечно, более, чем цель, чем только намерение; и нельзя и думать о том, чтобы с их помощью достичь чего-нибудь в наше время или в будущем Земли.


Гёте допускает как бы гипотезу, что возможно создать в реторте гомункула, то есть настолько совершенно изучить взаимодействия сил природы, чтобы понятным образом составить человека из различных ингредиентов. Однако таким образом человек не возникнет, даже если человеческие достижения в физическом мире будут продуманы в высшей степени совершенно, человека не получится, Хомо не получится, получится только лишь хомункулюс.


Итак, этот гомункул задуман драматически, в сущности, не иначе, как тот образ, который человек может составить сам о себе самом с помощью своего физического рассудка, с помощью своего обыкновенного земного ума. Этот образ, который может изготовить себе человек, который является, следовательно, гомункулом — как может он стать носителем истинного воззрения на человека? Как может он прийти к тому, чтобы человек в созерцании себя не остался пустым гомункулом, а подвинулся вперед к Хомо?


Для Гёте ясно, что достигнуть этого можно только через те познания, которые в телесно-физическом состоянии могут быть приобретены лишь духовно-душевным существом человека.


И вот Гёте пробует самыми различными способами приблизиться к тому царству, в которое человек должен переместиться, если он хочет приобрести полноту человеческих познаний, то есть познаний в свободном от тела состоянии. Итак, Гёте действительно хочет показать, что можно выйти из своего тела, получить познания, которые как таковые открывают нечто о существе человека. Но Гёте вовсе не был одной из тех личностей, которые проходят поверхностно вопросы познания. Гёте всю жизнь стремился к тому, чтобы возможно больше углубить душу. Потому что он был убежден, что люди, когда они стареют, живут не напрасно, что силы познания всё время прибывают и прибывают, и что люди в старости могут знать больше, чем в молодости. Но ему было ясно и то, как сложна проблема пребывания духовно-душевным существом вне физического тела. Поэтому он различным образом пробовал вложить в человека, в своего Фауста, образное познание, которое мы называем имагинативным. Так это было уже в романтической Вальпургиевой ночи первой части "Фауста" и так же это и в классической Вальпургиевой ночи, где он берет имагинации древней Греции, в которую он желает поместить Фауста. Можно было бы приблизительно сказать так: Гёте думает, что когда выходят из тела для превращения гомункулюса в Хомо, то получают имагинации, которые для одного выглядят так, для другого иначе. В созерцании древних греков эти имагинации были еще такими, что греки некоторым образом входили в духовную действительность. Если поставить перед душой демонический мир древних греков, то можно увидеть, созерцая этот мифический мир, как в ярко выраженном атавистическом ясновидении человек истинно созерцал природу, отпрыском которой он был, когда находился духовно-душевно вне своего тела.


Итак, я хотел бы сказать: Гёте сам не хочет находить имагинативного мира, а берёт греческий мир для того, чтобы мочь сказать то, что человек осмысливает в себе своим обычным познанием, это бывает неким гомункулом, его следует ввести в мир имагинативный, инспиративный и т.д., чтобы из него получился человек.


Почему Гёте берёт именно морской праздник, я бы сказал, — сон о морском празднике.


Чтобы понять, какие чувства вдохновляли Гёте, надо действительно проникнуть на некоторое время в способ созерцания древних греков, в который проникнул сам Гёте, когда он приступил к изображению этого "весёлого морского праздника". Мы должны здесь ясно себе представить, что у греков это ещё означало что-то, когда человек покидал землю и выезжал в свободное открытое море. Грек жил ещё совместно с внешним миром, как все вообще греческие (древние) народы. Как у древних народов что-то совершалось в душе, когда они покидали ровную земную поверхность и поднимались на гору — современный человек переживает это абстрактно-прозаически, — в человеческой душе происходило нечто огромное, когда она покидала землю и на корабле выходила в открытое море. Это ощущение, что открытое море особенным образом освобождает духовно-душевное от телесного, это ощущение имели все люди древних народов. С этим ощущением связаны многие вещи.


Вспомните, пожалуйста, какую большую роль играли в разных познавательных путях древнего мира Геркулесовы столпы. Там всегда говорилось, когда человек должен проходить различные ступени познания, он проплывает через Геркулесовы столпы. Думали, что он выплывает в безграничное открытое море, где он не сознает себя больше вблизи берега. В наше время это ещё еле-еле означает что-то для человека. Для греков это означало, что человек вступил, собственно, совсем в другой мир, и он чувствовал, когда он проплывал за столпы Геркулеса, что он становился свободным от всего того, что его держит связанным с землёй и прежде всего с силами своей телесности. Выход в открытое море ощущался в эти древние времена, когда люди воспринимали повседневную жизнь духовно-душевным образом, как освобождение от телесного.


Гёте творил совсем не так, как иные рифмачи, он творил, исходя из мироощущения, и когда он говорил о чём-нибудь, перенесенном им в греческий мир, он сам всей своей душой переносился туда. Это всегда следовало бы помнить людям, которые читают Гёте так же, как всякого другого поэта, и не имеют никакого ощущения того, что, читая Гёте, они действительно вводятся в другой мир.


В начале сцены мы видим заманчивых сирен. Внешне красочно представляет Гёте сцену, которая вполне могла бы быть и повседневной сценой. Соблазняющие сирены собирают выброшенные морем  предметы, которые они должны доставить нереидам и тритонам. Но в то же время, если подходить с другой точки зрения, эти соблазняющие сирены являются некими голосами не только человеческого внутреннего существа, но также и внешними ступенями мира, и на этих ступенях, внутренние и внешние созерцания сливаются, как я уже это часто указывал. Звуки сирен — это те звуки, которые зазывают душу человека из телесности и переносят её в дали духовно-душевного Космоса.


Теперь обобщим сказанное: во-первых, Гёте даёт разыграться морскому празднику, то есть снам, которые пробуждаются благодаря морскому празднику, во-вторых, — этот морской праздник разыгрывается под действием луны ночью. Всё устроено Гёте так, чтобы показать: надо достигнуть созерцания, которое приобретается вне тела, независимо от тела, надо достигнуть созерцания, которого человек достиг бы, если бы он от засыпания до пробуждения сознавал вне тела и воспринимал образы некоего бытия, в которое он тогда бывает перенесён вне тела. Затем мы видим, что в то время, как Гёте, с одной стороны удовлетворяет низшее, — это говорится сейчас вовсе не в плохом смысле, — в то время, как Гёте допускает существование сирен, собирателей выброшенного морем хлама для жадных до этого хлама нереид и тритонов — мы видим, как эти нереиды и тритоны находятся на пути к Самофракии, чтобы зайти там к Кабирам и привести их на этот морской праздник.


Давая выступить здесь в этой сцене богам древней Самофракийской святыни, Гёте этим показывает, что он хочет затронуть здесь высочайшую человеческую и мировую тайну. Что же, собственно, должно произойти, чтобы хомункулюс сделался Хомо, чтобы воззрение гомункула превратилось в воззрение Хомо? Что же именно должно произойти?


Идея гомункула, взятая в пределах чувственного мира, должна быть выведена из чувственного мира и перенесена в духовно-душевный мир, в котором человек пребывает от засыпания до пробуждения. Сюда должен быть отнесён гомункул, в образный мир, который человек переживает, когда, свободный от тела, он соединён с тем бытием, которое является душевно-духовным. Вовнутрь этого образного мира должен быть отнесён гомункул.


Если человек при помощи своего обыкновенного физического рассмотрения сначала создаст себе образ гомункула, то он затем должен внести этот образ гомункула в другой мир, в имагинативный, инспиративный мир и т.д. Только там абстрактная идея гомункула может быть схвачена реальными силами бытия, теми силами, которые никогда не подходят к человеческому познанию, если человек пребывает только в чувственном рассудке. Только тогда всё станет действительным, если с идеей гомункула выйти из тела и перенести её в духовно-душевный мир. Тогда это будет серьёзной действительностью. Итак, надо приступить к тем силам, которые в отношении возникновения человека, к становлению человека, являются действительными силами.


Но этим Гёте показывает, что он имел глубокое, полное значения, понимание Кабиров из Самофракии, что он имел ощущение того, что эти Кабиры в прапрадревности были почитаемы как хранители тех сил, которые находятся в связи со становлением человека, с генезисом происхождения людей. Гёте касается наивысшего, когда он вызывает из времен атавистического ясновидения образы тех божественных сил, которые неразрывно связаны с человеческим становлением.


Само греческое воззрение уже указывало на глубокую древность, когда оно говорило о Самофракии. И, можно сказать, что по сравнению со всем тем, что греки имели как различные представления о богах и как представления о связи человека с этими богами — представления о Божествах Самофракии, о Кабирах, по своей значительности превосходило все. И древний грек был убеждён в том, что он, благодаря наследию Самофракийских Мистерий, вошедшему в греческое сознание, получил представление, получил идею человеческого бессмертия. Грек считал, что он обязан идеей человеческого бессмертия, то есть принадлежности человека к духовно-душевной Вселенной — деянию Самофракийских Мистерий Кабиров.


В то же время Гёте хочет сказать: может быть, абстрактная человеческая идея гомункула столкнётся с действительными силами становления человека, когда в свободном от тела состоянии будут получены импульсы, которые грек мыслил соединенными со своими Кабирами из Самофракии. Именно нечто такое было в греческом сознании, и это так живо снова явилось некоторым образом у Гёте именно тогда, когда он затрагивает такую глубочайшую тайну, о которой можно судить по словам греков: Филипп из Македонии нашёл Олимпию во время созерцания Самофракийских Мистерий. И — так было в греческом сознании — именно тогда Александр Великий решил  сойти вниз в земной мир к этой паре родителей, когда Филипп из Македонии и Олимпия находились душа с душой перед богами Кабирии. Такие представления надо затрагивать, чтобы почувствовать в душе всё то содрогание, которое действительно ощущал грек и которое позднее ощущал грек, когда дело касалось Кабиров.


Рассматриваемые же внешне, они являются простыми морскими богами. Самофракия — и это знали греки — в сравнительно неглубокой древности была штормом[*неточный перевод, возможно: разрушена штормом, или находилась в области штормов и землятресений]. Демоны природы властвовали там совершенно невероятным образом, и для древних греков было ещё как историческое воспоминание. И в лесах, густых лесах Самофракии была погребена Мистерия Кабиров.


Между различными именами, которые носили Кабиры, имеются и такие, что одного Кабира звали Аксиорос, второго Аксиокерзос, и третьего Аксиокерза, четвертым был — Кадмиос. Кроме того, имелось неопределённое чувство, что существовали еще пятый, шестой и седьмой. Но в существенном духовный взгляд людей был устремлён на трёх первых Кабиров. В отношении древних представлений о Кабирах дело заключалось действительно в тайне становления человека. И, собственно, тот, кто посвящался в святые Мистерии Самофракии, должен был прийти к созерцанию  того, что соответствует в духовном мире происходящему здесь, на Земле, что для воплощающейся души возникает на Земле, когда человек становится в ряды поколений. Духовный коррелят человеческого рождающегося становления должен был некоторым образом быть созерцаем в духовном мире.


Через это созерцание Гёте думал из гомункула получить в идее человека. В созерцание этого должен был войти и посвященный Самофракийских Мистерий.


Нельзя действительно видеть человека в его существе, если представлять его себе замкнутым в его коже, если подпадать заблуждению, что только то имеет отношение к человеку, что стоит перед нами во внешнем физическом образе, когда разглядывают человека глазами. Кто хочет действительно познать человека, тот должен выйти из этого, из того, что замкнуто внутри кожи, и смотреть на человека, распространенного во всей Вселенной. Он должен действительно принять во внимание духовное продолжение вне кожи. С этим импульсом — видеть человеческое существовне кожи — у греков были связаны некоторые божественные представления. Но все эти божественные представления имели свою эзотерическую и экзотерическую стороны. Экзотерическая сторона становления человека, но в связи со всем становлением Природы, то есть тайны человеческого становления в связи с тайной природного становления, — все эти представления действовали, когда грек говорил о Деметре, позднее, когда говорилось о Церере, о Керзе. Эзотерической стороной Цереры, Деметры, всего становления мира — были Кабиры.


Но необходимо правильным образом рассматривать человека, если желаешь как-либо заглянуть за покров его тайны.


Видите ли, если рассматривать человека таким, каким его облик является здесь, в физическом мире, это значило бы, собственно, обманываться в человеке, потому что этот человек прежде всего слит из троичности. И также, как когда эти три свечи распространяют свой свет в определённом месте, по определённому кругу, и, хотя видишь это сияние трёх светов, но не хочешь разглядывать, как они (один пусть будет жёлтый, другой — голубой, третий — красноватый) вместе изливаются в одном свете, когда не хочешь видеть этого сочетания и думаешь, что возникающий смешанный свет есть единство, — точно так же обманываешь себя, когда принимают за единое ту смесь продуктов, которую имеют перед собой в том, что, в виде человека, стоит перед нами внутри своей кожи. Это не единство. И никогда нельзя прийти к постижению человеческой тайны, если принимать это за единство. В наше время люди не сознают, что это не есть единство, но, когда атавистическое ясновидение ещё пронизывало человеческое познание, тогда люди сознавали это.


Итак, Самофракийские Посвященные некоторым образом составляли человека из того, что стоит в середине — Аксиорос, и из того, что является крайним — Аксиокерзос и Аксиокерза, силы которых соединились с силой Аксиороса. Можно было сказать: здесь трое — Аксиорос, Аксиокерзос, Аксиокерза. Эти три силы изливаются вместе, составляют единство. Высшая действительность — есть тройственность. И через это происходит единственное число. Это являлось перед человеческим взором.


Можно было бы сказать и так: Самофракийский Посвященный изучал человека таким, каким он стоял перед ним в чувственном восприятии, и ему говорили, ты должен отвлечь от этого человека две крайние части: Аксиокерза и Аксиокерзоса, они только облучают его извне вовнутрь. Тогда ты сможешь удержать Аксиороса, так что можно представить вещи и так, что из троих, Аксиорос некоторым образом представляет человеческое серединное состояние, а другие, оба невидимые, только его облучают.


Итак, в Самофракийских Мистериях представляли себе человека как троичность. Гёте спрашивал себя: нельзя ли абстрактного  гомункула идейно преобразовать в настоящего человека, если основываться на том, что созерцается в Самофракийских Мистериях, как тайна самого человека, как человеческая троичность? Он говорил себе, что можно прийти к созерцанию этой троичности только, если душевно-духовно выдвинуться из тела. Так он говорил себе.


Но мы должны всегда помнить, что Гёте жил, в отношении духовного воззрения, в самом начале его возникновения. Это ведь как раз самое удивительное в гётеанизме, что он, как я недавно говорил, будет правильно понят только, если представлять его себе так, что он должен быть продолжен, что он ведёт к высшим и всё более высшим высотам, что у него мы имеем учение о метаморфозе просто от листа к листу, от зелёного лиственного лепестка к красочному цветочному лепестку и т.д.; или, например, от спинного позвонка к головным костям; но что эта тайна ведёт к метаморфозе от одной инкарнации к другой, от одной земной жизни к другой, если мы правильно это понимаем. Поэтому можно спросить, всецело оставаясь внутри гётевского мировоззрения: каким образом должна быть понята Самофракийская Мистерия нашей современностью? Самофракийская Мистерия как таковая с её Кабировским истолкованием человеческой тайны вполне соответствует древнему атавистически-ясновидческому мировоззрению.


Но то, что живёт в каком-либо человеческом периоде как содержание познания, имеет возможность быть продолженным правильным образом, должно быть преобразовано. Неправомерно желать просто снова вернуться к древним воззрениям, которые годились для совсем другой эпохи человечества. Они должны быть преобразованы. Самофракийская тайна имеет, конечно, только историческую ценность.


Теперь мы сказали бы: мы представляем себе, как представитель человечества — Аксиорос — находится в середине, как человеческий Представитель осенён кругом Аксиокерза, как Аксиокерзос опять же теперь должен быть представляем связанным с земным, и мы получим Представителя Человечества, Люцифера, Аримана. Мы получаем здесь соответствующее нашему времени преобразование святой Самофракийской Мистерии.


Если бы Гёте был сейчас между нами и имел то, что человечество за это время приобрело себе, и если бы он захотел указать, что можно его гомункула преобразовать в человека, то он указал бы на человеческого Представителя, окружённого и в борьбе с Люцифером и Ариманом. Но я вас прошу не брать эти вещи абстрактно и не применять изложенного метода нашего времена, беря эти вещи как символы, и облекать их лишь несколькими абстрактным понятиями. Чем больше вы чувствуете, представляя себе репрезентанта человечества, связанного с обеими линиями Люцифера и Аримана — что целый мир, скрытый мир, лежит над человеческой тайной, чем больше вы не приемлете высокомерия, необоснованного детского высокомерия современных людей, вызванного их абстрактными естественнонаучными понятиями, чем больше вы расширяете душу для созерцания в некоем мире этой не выявляющей себя картины человеческой тайны, — тем ближе приходите вы, благодаря этому, к тайне человека.


В наше время Духовная Наука имеет много разных противников. Но одним из её сильнейших врагов является жадная устремлённость людей к абстракциям, жадная устремлённость людей склеивать всё парой понятий. Гётеанизм, в смысле чувства, является прямой противоположностью этого современного бесчинства — желать склеивать всё парой понятий. В этом смысле делаются особые опыты. Сначала люди входят в духовнонаучное движение, но с самыми различными мотивами. Затем многие начинают всё по возможности абстрагировать. Человек имеет 7 принципов; я однажды это пережил — о, ужасно, совершенно ужасно, как один человек этим объяснял "Гамлета": он установил один принцип в Будхи, другой в Манасе и т.д. Это гораздо хуже любого внешнего материализма; все эти абстракции, все эти символизирования абстрактного характера выглядят внутренне гораздо хуже, чем всякий внешний материализм. Во всяком случае, Гёте, как мы видим, хочет привести идею гомункула к действительно высшему в человеке тем, что показывает своих нереид и тритонов по дороге в Самофракию, чтобы привести священных Кабиров.


Итак, мы должны будем ощутить при Кабирах то же самое, что ощущали при их божественных образах древние народы. Эти божественные образы древних народов кажутся современным людям примитивными, идолами. Божественные образы древних народов представляются современным людям идолами, потому что современный  человек не имеет никакого понятия о том, что истекало из элементарных сил. Современный человек не поднимается в искусстве к истинному творчеству. Он держится модели и, обсуждая то, что ему дано в искусстве, спрашивает: похоже ли это? Да, часто можно слышать даже такое возражение на произведение искусства: "Это неестественно", потому что в наше время у людей действительно мало художественного чутья. Кто по-настоящему хочет прийти к пониманию быть может увиденных им древних изображений богов, тот должен попытаться получить представление о тех существах, которые принадлежат к третьему элементарному миру, из которого вытекает первоначально наш мир с его минеральными продуктами и с его органическими продуктами.


Как вы знаете, сцена начинается с того, что нереиды и тритоны находятся на пути к Самофракии, чтобы привести сюда, на морской праздник, Кабиров, в присутствии которых гомункул должен быть приведен в человеческое бытие. В промежутке, в то время пока нереиды и тритоны путешествует в Самофракию, — Фалес, который должен вести гомункула к человеческому становлению, отправляется к древнему морскому старцу Нерею. Фалес, старый натурфилософ, является первым, к кому пришел гомункул. Гёте не был ни мистиком, в плохом смысле этого слова, ни простым натурфилософом, когда он был занят отысканием действительности. Фалес не может содействовать гомункулу в его человеческом становлении, Гёте явно уважал мировоззрение Фалеса; но он не предполагает в нем ни тени возможности, ни силы дать совет гомункулу, как сделаться человеком, настоящим человеком. Тут уж надо обратиться, выйдя из тела, к демоническому могуществу, к древнему Нерею. Гёте приводит гомункула к всевозможным властным демонам. Что это, собственно, за сила Нерея? Это видно из манеры, как этот морской дух разговаривает в гётевском произведении. Можно было бы сказать, что Нерей является в известном смысле самым мудрым пророческим, но несколько филистерским жителем ближайшего к человеку духовного мира, в который человек вступает, когда выходит из своего тела. Знает ли он хоть что-нибудь из того, как гомункулу сделаться человеком? Да, видите ли, понимание даже до пророческого у него имеется, он даже великолепно пользуется этим пониманием; но так, как он им пользуется, он не достигает до внутреннего человека. Поэтому он чувствует, что люди его не слушают, не слушают его совета. Он, в  известном смысле, не имеет доступа к человеческой душе. Он давал людям советы, отговаривал их кое от чего, однажды уговаривал Париса не приносить несчастья Иллиону. Но всё было бесплодно.


Нерей развил человеческий ум, который люди развили уже на физическом плане  — я хочу сказать — в очень большом градусе. Этот ум Нерей развил наивысшим образом, потому что Нерей не ограничен физическим телом. Но и этот ум не помогает продвинуться вперёд от гомункула к человеку. Его недостаточно для того, что имеет сказать Нерей. Поэтому, собственно, ничего не достигается для задачи гомункула. Нерей, который не хочет давать советы для становления гомункула человеком, говорит, что он ждет своих дочерей, дорид, и особенно, самую прекрасную из них — Галатею, которая как раз сегодня должна прибыть на этот морской праздник, он её ожидает. Галатея — имагинация огромной силы. Очень важно видеть взаимосвязи в мире. Совсем не легко говорить об этих вещах, потому что современная душа стремится всё абстрагировать.


Видите ли, кто ищет в этих областях, тому приходится многое испытывать, многое узнавать. Конечно, бывают доброжелательные люди, которые говорят, что они верят в дух. Это неплохо, если люди, по крайней мере, верят в дух. Но что получится, если пойти дальше и спросить от всего сердца этих людей: что, собственно, вы представляете себе под духом, в которого вы верите? Что это такое — дух? Не правда ли, спириты вообще отказываются узнать что-либо о духе, производя всяческие недуховные вещи. Спиритизм — это чисто материалистическое учение, какое только может существовать. Некоторые, более тонко настроенные души, охотно говорят о духе. Но что такое есть, собственно, то, что имеется в их голове, когда они говорят о духе? Это именно то, почему скептические, чисто современные души, предпочитают отрицать дух — я подразумеваю только в мыслях, — предпочитают лучше отрицать дух, чем знать то, что можно знать о нём в новейшем смысле. Прочитайте статью "Дух" в философском словаре Фрица Маутнера. Там вы получите, по всей вероятности, объяснения основ вашего тела, которые не являются основами головы.


Всё это абстрактная болтовня — даже, если это болтовня о духе, — должна быть преодолена истинной Духовной Наукой. Проследите, как в продолжение наших духовнонаучных работ сведения даются в нарастании. Привлекается все, что может интенсивно привести в духовный мир. Не только рассказывается словами, но употребляется своего рода метод сравнения. Подумайте, как действительно становится понятным, благодаря тому способу, которым идёт духовная наука, что человек проходит здесь, в физическом теле, жизненный путь. В одной из статей я указал, как и благодаря каким силам, будучи совсем маленьким ребёнком, человек наиболее подобен материальному миру; как он потом, в середине своей жизни, становится более душевным; и как человек становится духовным, — только случается, что он не понимает этого духа, потому что он не подготовил себя к нему, как он становится духовным, когда тело распадается, когда тело становится сухим и склеротическим, как тогда дух становится свободным также и в бодрствующем состоянии. Только очень редко человек сознает это, что он может тогда переживать, когда в старости он одарён, я разумею, духовно одарён, когда он становится не просто дряхлым в теле, но когда он при этом переживает омолодившуюся до духа душу.


Это означает, что следует обратить внимание, что увидеть духа в старике или старушке, конечно, нельзя, что дух невидим, видимо же разрушающееся тело; духа, который молод и свеж, увидеть нельзя. Видят морщины на телесных вещах, а возникающего тогда духовного румянца на щеках не видят — он сверхчувственен. Но, по крайней мере, указывается — где здесь, в этом мире, в котором мы обычно пребываем, может быть найден дух. И когда говорится, что вся природа пронизана духом, — тогда предлагается представить себе: там, вовне, в природе, где минералы и растения раскрывают внешний мир, там живёт нечто от той же самой силы, в которую врастают, когда становятся стариком или старушкой. Вы видите, здесь вещи выражены наглядно. Говорить в пантеистической манере: дух там, вовне — это ничто, потому что "дух" остаётся тогда пустым словом. Но, если не абстрактно, а всевозможными описаниями, необходимыми для этого, говорят, что ту силу, которая в тебе все время растёт, когда ты становишься старым, ищи её, как самую внутреннюю, пронизывающую силу природы — тогда говорят нечто. Эту силу поставить рядом с другой силой и указать, где находится та и другая — это существенно. Когда обращают свой взор на силовые импульсы, которые живут во всей взаимосвязи, от зачатия через эмбриональную жизнь до рождения, когда возникает здесь на земле физический человек, — то таким образом возможно представить себе эти вещи.


Сухой исследователь природы, которого лучше было бы назвать природным пронырой, останавливается перед этой силой, которую он исследует всевозможными способами, но исследует именно в своём роде, — он останавливается перед ней. Но тот, кто сумел выработать в себе духовнонаучный взгляд на мир, тот знает, что эта сила имеется в наличности также и в других местах.


Совершенно та же сила, только быстро действующая, осуществляет себя, когда вы утром просыпаетесь: та же самая сила, которая ведёт от зачатия, через эмбриональную жизнь, до рождения, некоторым образом утончённая, осуществляет себя, когда вы от сна переходите к пробуждению. Это та же самая сила. Но эта сила существует не только в вас, в вашем внутреннем, она распространяется через всё внешнее космическое, она живёт везде в вещах и событиях.


Эта сила — дочь Космического Разума. Видите ли, в наше время приходится затрагивать часто не совсем привычное, совсем непривычное, чтобы характеризовать эти вещи. Что же, собственно, делает современный исследователь природы, когда он желает приблизиться к физической тайне Космоса? Он микроскопирует, он исследует в микроскоп, каково зерно, когда оно не оплодотворено, когда оно оплодотворено и т.д. У него нет ни малейшего предчувствия того, что когда он исследует в микроскопе самое маленькое, он в то же время имеет перед собой макрокосмическое.


Совершенно то же самое событие, какое разыгрывается в теле матери до зачатия во время концепции, после концепции, потом в эмбриональной жизни, тот же самый процесс разыгрывается макрокосмически, когда Земля выгоняет растительное зерно. Тепло утеруза, материнское, рождающее тепло, в точности то же самое, чем является внешнее Солнце для всего произрастающего мира. Это уже очень многозначительно — суметь признать, что то, что наблюдающий в микроскоп видит в малом, может быть непрерывно наблюдаемо макрокосмически вовне, в мире. Когда мы расхаживаем в растительном становлении мира, мы, собственно, некоторым образом, поистине в мировом "утерузе". Коротко говоря, сила, лежащая в основе человеческого становления, существует вовне, в макрокосмическом мире. Она пронизывает и исполняет жизнью весь Макрокосмический мир. Представьте себе эту силу олицетворённой, эту священную силу человеческого становления в её духовном корреляте взятой вовне, вне человеческого тела, духовно-душевно, и вы получите Галатею, родственную всему  тому, что к ней принадлежит, родственную своим сестрам доридам. Этими имагинациями мы вводимся в полный таинственности, насквозь действительный мир. Это одна из самых глубоких сцен, написанных Гёте. И он сознавал, что в глубокой старости можно иметь предчувствие этих глубочайших тайн природы.


Это полно громадного значения, если мы сознаём, что Гёте начал своего Фауста юношей и незадолго перед концом своей жизни им написаны такие сцены, как те, которые мы теперь приводим. В продолжении целых 60-ти лет он стремился найти путь, чтобы развить то, что он наметил в ранней юности. Он привлекает всё, что может быть ему полезным, чтобы изложить тайну человеческого становления, как она отражена в образе Галатеи. И он знает, что то, что является действительностью, так огромно, и так глубоко, что перед ним имагинации, к которым можно прийти, которые пробуждаются благодаря импульсу Галатеи, — все же мимолётны, что тайна еще гораздо более того, что может быть таким образом удержано.


И Гёте действительно сам испробовал все, чтобы живым образом приблизиться к тайне жизни. Так он развил своё учение о метаморфозах, где он прослеживает различные формы природы, как одна форма получается из другой. Это учение Гете о метаморфозах тоже не следует представлять себе абстрактно. Что этого нельзя делать, нам показывает сам Гёте, который этим учением, — а оно ведь может быть прочитано только в свободном от тела созерцании мира, — подходит к атавистическим переживаниям древнего мира о Протее. Может быть, можно узнать у Протея, который в своём собственном становлении принимает различные образы, — вы знаете, Гёте выводит его на сцену как черепаху, как человека, как дельфина: эти образы сходны, они выступают рядом, — может быть, можно, исходя из переживаний Протея, узнать, как может гомункул сделаться человеком?


Однако Гёте чувствовал ограниченность своего учения о метаморфозах. Вы думаете, что такой основательный, так глубоко познающий человек, каким был Гёте, не чувствовал того, что вытекало из факта: ты можешь, постигнув учение о метаморфозе, проследить растение лист за листом до цветочного лепестка, как оно изменяется, ты можешь также проследить кость спинного позвонка, как она превращается в кость головы, в кость черепа. Но всё же Гёте знал, и тот, кто проработал гётевское воззрение, знает, как боролся Гёте в этой области, но все же он знал, что "дальше этого  проникнуть я не могу". Он чувствовал, что есть что-то, что выше этого. Мы знаем, что это: голова современного человека есть метаморфоза тела человека прежней земной жизни. А тело человека современной земной эпохи, этой земной жизни, превратится в голову следующей земной жизни. Здесь мы имеем метаморфозу, завершение в человеческой жизни. Гёте чувствовал, что он совершил великое начинание идеей Протеевских метаморфоз, но что оно должно быть развито, усовершенствовано, если хотят прийти от гомункула к Человеку. Он показывает то, что он ощущает в Протее. Но это не может привести к тому, чтобы идею гомункула довести до идеи Хомо. Гёте честно, поэтически изображает то, что он может и то, чего не может. Мы смотрим глубоко, стараясь проникнуть в самую душу Гёте. Конечно, гораздо удобнее представлять себе абстрактного совершенного Гёте и затем сказать: Гёте знал всё. Нет, Гёте тем и велик, что можно видеть его границы, потому что он сам так честно показывает эти границы, например, когда он не допускает Протея, каким он его понимал — дать совет относительно того, как стать гомункулу человеком.


Гёте в различных направлениях действительно стремился с разных сторон приблизиться к этому становлению человека. Для Гёте ведь и воззрение на искусство было не таким, каким оно является для многих, в сущности, тоже чем-то абстрактным. Для Гёте то, что выражалось в произведении искусства, было связано со всем, что творчески живёт в мире.


Всё то, что приводило его к жажде обосновать тайну человеческого становления, это всё он приводит в этой сцене.


Стоя перед греческими произведениями искусства, перед представляющими ему греческое искусство итальянскими произведениями искусства, Гёте говорил себе: я иду по следам греков, творивших свои произведения искусства. Греки творили теми же силами, какими творит природа, и Гёте ощущал: когда художник является истинным художником, тогда он интимно сочетает себя с теми же силами, которые творят в природе, тогда он создаёт свои формы, создаёт все то, что должно быть художественно создано, из того до самого, что действует в растительном, животном, в человеческом становлении. Но это остаётся без внутреннего осознания. Гёте мог бы признаться: творческие силы позволяют созерцать себя, они дают себя почувствовать, но нельзя стоять внутри, в самой метаморфозе.


Приходят Телхины из Родоса. Они настолько большие художники, что, конечно, любое внешнее человеческое искусство кажется перед ними маленьким. Они покорили Нептуна Трезубца, затем они изобразили богов в человеческом образе и, исходя из космических сил, они действительно творчески следовали за человеком. Когда раскрывают искусство телхинов, тогда находятся на пути к изображению человеческого становления.


И всё же до цели они не доходят, цели не достигают. Это хочет сказать Гёте. Он выражает это через Протея, который в конце концов говорит: и это также не приводит к действительной человеческой тайне.


Так Гёте вызывает правильное ощущение того, что существуют два мира, — бодрствующий дневной мир и тот мир, в который вступают, когда становятся свободными от тела и который увидели бы, если бы из телесного проснулись во сне в свободном от тела состоянии. Это мир, который созерцают, когда не находятся внутри тела.


Все то, что хочет здесь сказать Гёте, он показывает в этой сцене так тонко, так величественно красноречиво. Пожалуйста, возьмите только ту часть сцены, где Дориды приводят корабельных юношей, и прочитайте слова, какими там характеризуется мир, прочитайте, как сходится физический мир с духовным, в который вступают, когда освобождается от тела: дориды со стоящими здесь, внутри этого физического мира, корабельные юнги. Они нашли друг друга, и все же не нашли. Люди и духи находят друг друга, и все же они друг друга не находят, сближаются и остаются чужими друг другу. Такое отношение физического мира к духовному миру удивительным образом показано в этой части сцены. Везде стремится Гёте показать, как необходимо вхождение в духовный мир, если должно быть достигнуто то, что сделало бы гомункула — Человеком; и одновременно Гёте указывает, точно, интимно указывает на совместное и разъединённое бытие физического и духовного мира.


Можно сказать, что Гёте видит и даёт увидеть в своём художественном произведении, как гомункул мог бы превратиться в человека, если душа входит в интимную Мистерию Кабиров, если душа приближается к тому, что Нерей отмечает у своей дочери Галатеи, если она приближается к тому, что действует из Космоса в истинном искусстве. Но, увы, это является, как во сне, когда видят некую действительность и сейчас же сон исчезает, это происходит  так, как если бы пытались удержать то, что связывая в одно духовный и физический мир, но "боги не хотят этого терпеть", и эти миры снова расходятся.


Эта трудность духовного познания стоит как основное ощущение, как основной импульс перед душой того, кто с действительным пониманием смотрит на эту сцену. Гёте приводит к этому для того, чтобы дать могучее заключение её: мощный образ, показывающий, как гомункул разбивается о раковину колесницы Галатеи, причем это является одновременно не просто разбитием, а также возникновением, некоторого рода становлением и нахождением себя в действительности.


Об этом окончании сцены, в связи со всем произведением, мы будем говорить завтра.





Назад       Далее      

  Рейтинг SunHome.ru